– Ты и так знаешь много.

– Да я не о том, старик.

– Хм, – с лукавинкой усмехается он. – Известно и кое-что еще. Ступая в дверь, ты можешь проходить через нее сколько угодно раз, но не можешь ступать по своим стопам обратно, пока не ступишь во все двери. Так что если эти вампиры останавливаются где-то от пяти до восьми дней, то полный цикл они совершают примерно три раза за год. Где-то так.

– А что произойдет, если я вернусь в Архивную палату? – спрашивает Следопыт.

– Ее больше нет, – напоминает Мосси.

– Но дверь всё еще стоит. Или если я вернусь в Темноземье?

– Мы не знаем. Никто из выживших об этом не рассказывал, – говорит Икеде. – Эти порталы они, должно быть, используют уже года два. В Архивной палате есть бумаги, в которых говорится, что и дольше.

– Не «есть», а «были», – поправляю я.

– Их почти невозможно отследить, даже если знать, что они действуют по лекалу. Некоторые места жертвами богаты, другие нет, а кое-где им сопротивляются. Но они идут прежним курсом до тех пор, пока странствие не завершится, а затем возвращаются обратно. Вот почему я всякий раз рисую линию со стрелками на двух концах. Стало быть, они убивают ночью; уничтожают только один дом, реже два, иногда три или четыре – все убийства, которые им по силам совершить за семь или восемь дней, – а затем исчезают, прежде чем появится какой-либо реальный след.

Следопыт указывает на карту и говорит:

– Если бы я двигался из Темноземья в Конгор, то здесь, где от Миту недалеко до Долинго, мне пришлось бы идти через Увакадишу, если нужно подкормиться, или же прямиком на юг, в Нигики. Если они движутся в обратном направлении, а последнее, что мы о них слышали, произошло к северу от Нигики, даже севернее реки Кеджере, то они направились в сторону…

– Долинго, – отвечает Мосси, прижимая палец к карте. – К Долинго.

Двадцать пять

Двадцать пять

– Похоже, она просто села на твою лошадь и ускакала, – озадаченно сообщает мне Икеде.

– Не суетись. Далеко не уедет, – успокаиваю я.

На момент моего ухода он всё так и смотрит на свою кору, а я завидую, что, как бы сильно Икеде ни отмежевался от своего прошлого, он всё еще может смотреть на него как на нечто цельное, в отличие от меня. Я знаю, что это несправедливо; что он смотрит только на символ гриотства, который для него значит больше, и этот вес всё еще тяжел, но по крайней мере, когда он смотрит на прожитое, он его помнит. Я же, глядя на свое прошлое, вспоминаю его только по чьим-то рассказам и не знаю, сколько из того, что расцветает в моей голове, является воспоминанием или фантазией.