– Ну в Миту так в Миту.

– С тобой может быть не так всё гладко. Якву никогда не видел десять и девять дверей, а Венин видела, – говорит Следопыт.

– И что же? – настораживается Якву.

– Он имеет в виду, что душа у тебя хоть и новая, но твое тело может сгореть, – говорит Мосси.

– Возможно, я к этому всё еще привязан, но я его беру, – говорит Якву.

Я наконец заставляю себя встать, но спотыкаюсь и чуть не падаю. Никто из них не подходит, чтобы меня подхватить, даже О’го. Они все решают преследовать мальчика. Якву смотрит, как я беспомощно пытаюсь встать, и посмеивается. Тем не менее порог он переступает осторожно, боязливо шаркая. Проем всё еще, подрагивая, сжимается, когда те трое поворачиваются уходить. Я снова спотыкаюсь, припадая на колено, и Следопыт подбегает, чтобы помочь мне подняться.

– Вот что, Соголон. Аеси не находил меня в моих снах ни разу, – он подается так близко, что его губы касаются моего уха. – Это, наоборот, я наведывался к нему в его поисках. А ты… ты старая дура, что позволила сангомину удрать.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, а мой ветер – не ветер – что-либо сделать, он хватает меня поперек спины и протаскивает в портал.

А дальше всё, что я помню, это огонь.

5. вместо орики Ko oroji adekwu ebila afringwi

5. вместо орики

Ko oroji adekwu ebila afringwi

Двадцать шесть

Двадцать шесть

Ты хочешь узнать о моем списке, обо всем том времени и словах, всех тех чернилах и бумаге, хотя мог бы спросить об этом с самого начала. Глянь, как ты себя распаляешь, твердя, что ты здесь ради фактов, но не они причиной, отчего ты являешься сюда каждое утро еще до того, как прокричит петух. Ты приходишь сюда ради истории, не так ли, которую рассказывал Следопыт? Я о нем наслышана; слышала и кое-что из его рассказа. Кое-где в нем даже есть одна-две женщины, которых он кличет не то ведьмами, не то суками, не то буками. Но всё это – то, что я уж толком и не помню, а кое-что припоминаю как рассказанную мне сказку; не то, что я вижу, слышу или чувствую сама. Знаешь, как запоминается всякое, через что тебе пришлось пройти, пропотеть, перетерпеть? Так вот, о потении я ничего не помню. Отчасти это свидетельства Икеде, который уберег мою жизнь на страницах, когда они обратились в дым и прежде, чем он сам бросился со своей крыши. Скажи, каково это, когда в моих воспоминаниях мне рассказывают, какой была моя жизнь, а я склонна этому верить, когда даже нежнейший из мужчин не способен изложить о женщине так уж много историй? Но посмотри на себя: всё, что ты действительно хочешь знать, – это кто там, в моем списке.