— Она самая обычная, пока ты сидишь на своём месте. И я не шучу, не вылезай. Там народ… есть некоторые особенности. Это трудно объяснить, но просто знай, что старику даже не придётся писать отчёт о потерях.

— Почему?

— Сам не захочешь возвращаться. На леспоповале тебе не рассказывали? На этом берегу много гиблых мест, где чёрт те что творится.

— Кое-что рассказывали, но я не очень верю в чертовщину. Она редко оказывается правдой. Если мы не в Норнале, разумеется, — он хрипло хохотнул.

— В этом лесу она вполне себе правда.

— Значит, мне сидеть и не высовываться?

— В точку.

— А тебе?

— А мне можно. Тиара защищает, — обычно эта фраза значила, что продолжать расспрашивать дальше бесполезно. Тиара защищает — и весь мир с правилами для простых смертных идут нахрен.

Лир всё понял верно и не стал настаивать, допил чай и повёз нас дальше. Бутерброды попросил оставить ему на отдых, пока он будет сидеть в машине и обозревать самую обычную лесную деревню, в которой нельзя выходить из машины.

Свой хлеб с мясом я съела, поглядывая на деревья.

— Слушай, я ещё хотел спросить.

— Ну.

— Мне кажется, или тут дорога меняется? Издали вижу одно, подъезжаем, другое.

— Давно началось?

— После второго камня. Это та самая чертовщина, из-за которой мне выходить нельзя?

— Вроде того. Здешние леса не очень дружелюбны.

— А тебя защищает Тиара?

— А меня защищает Тиара.

Первым признаком того, что мы приближаемся к жилью, стал чёрный гибернийский столб со сбитой верхушкой и увешанный верёвками с узлами и цветными тряпочками. Часть из них почти истлела за годы, а часть была совсем свежими. Это не было чем-то особенным: камень, торчащий у берега озера недалеко от станции, тоже обвешали лентами и лоскутами. И два дуба у ручья, где обычно молились Анахите. Боже, да во всех известных землях люди на такие места что-нибудь, да вешают. Но этот камень всё равно вызывал у меня тревогу и раздражение. Возможно, потому что он выглядел ужасно нормальным и знакомым, а берложники были не тем, о чём я хотела думать, как о людях.