Я призвала на помощь Аллаха и потерла перстень!

Комната наполнилась дымом, невольницы, лютнистки и певицы с визгом бросились от меня прочь, а под высоким потолком повисла красавица джинния.

— А где же мой повелитель? — растерянно спросила она. — Ради него я нарушила запреты, и об этом узнают наложившие заклятия маги и покарают меня!

— Я теперь твоя повелительница! — сказала я. — Магов я беру на себя, я знаю средство, как их уговаривать, а ты возьми меня в объятия и немедленно неси отсюда прочь! Пока эти несчастные не выдали меня замуж за китайца!

— Ты не повелительница, ты всего лишь случайная хозяйка перстня, — ответила мне джинния. — И я должна тебе подчиниться. Но мой повелитель задерет у тебя перстень, и я вернусь к нему.

— А ты знаешь, где он, о Марджана? — спросила я.

— Да, знаю. Но я не могу к нему приблизиться, ибо он не зовет меня.

— Ну так неси меня к Ильдериму!

— Хорошо, о женщина! — и Марджана посмотрела на меня с великим подозрением. — Я отнесу тебя к Ильдериму, но если ты бросишь на него хоть один взгляд, или откроешь перед ним лицо, или даже покажешь ему кисть руки, я убью тебя. Слышишь, о царевна?

Что такое бурные страсти джиннов, я знала благодаря Азизе. По милости Аллаха великого, могучего, Марджана не признала во мне насурьмленной и нарумяненной, того мальчика, который должен был сразиться ночью с Ильдеримом на заброшенном ристалище. А если бы узнала, ей достаточно было бы призвать свою бешеную сестрицу, и все ее заботы разрешились бы сами собой.

— Я слышу и все понимаю, о Марджана, — ответила я. — И если будет на то воля Аллаха, я вырвусь на свободу из этого дворца, а ведь больше мне ничего не надо, лишь свобода. И пусть нас ждут на дороге за городом два хороших оседланных коня, потому что мы с тобой поедем, как два путника. Это мое приказание, о рабыня перстня! Повинуйся!

— Я повинуюсь перстню, но не тебе, — сказала она. — На голове и на глазах! А тебя, если ты помышляешь об Ильдериме, ждет смерть.

Разумеется, я могла одним нажатием камня отправить ее туда, откуда она явилась со своей дикой ревностью. И позволить, чтобы меня семь дней открывали перед китайским царевичем, и чтобы он сокрушил мою девственность!

Я была достаточно сердита на Ильдерима, чтобы сделать такую глупость. Но мне после этого пришлось бы зарубить Ахмеда саблей, ибо совесть не позволила бы мне встретить его взгляд.

— О рабыня перстня, есть еще одно дело! — вспомнила я. — Ты понесешь меня в сокровищницу халифа, где лежит мое приданое, и мы возьмем там мою саблю, в рукояти которой бадахшанские рубины, и лезвие покрыто узором виноградных листьев, и ножны которой с золотым наконечником в виде виноградной кисти!