«Хочу быть уверен, что я всё правильно понял», – снова и снова раздавался в моей голове холодный голос Квинна.

Я бы с радостью объяснила ему всё, лишь бы он перестал так холодно на меня смотреть. Но ведь на самом деле мне нечего было сказать в свою защиту. Я могла сделать правильный выбор и в любую секунду сказать правду, но вместо этого продолжала врать. И изменить хоть что-то было уже невозможно.

«“Значит, ты катала в коляске несчастного инвалида, жалкого соседского мальчишку, который тебе когда-то нравился”. Хотя бы в этот момент я могла бы возразить. Вместо того чтобы молча топтаться на месте, я должна была крикнуть, что приняла предложение его мамы только для того, чтобы быть к нему как можно ближе, что каждую минуту, которую мы провели вместе, я влюблялась в него всё сильнее, что я лучше умру, чем причиню ему боль… что я его люблю, люблю так, как никто никогда никого не любил. – Эта мысль появилась так неожиданно. – Надо было ему признаться, а не молчать, опустив глаза».

Я прекрасно понимала, как он был обижен, что ему больно, и, вместо того чтобы снова и снова повторять пустые извинения, должна была открыть ему душу.

«Может, это бы и не помогло. Но зато он узнал бы о моих чувствах. Но ещё не поздно, он может узнать о них и сейчас».

Всхлипнув, я поискала глазами настенные часы. До физиотерапии оставалось целых пятнадцать минут.

«Ещё есть время. Этого достаточно, чтобы вбежать в приёмную и признаться в любви. Пусть даже этот красавчик-терапевт, другие пациенты, секретарша и все остальные тоже услышат моё признание. Мне уже нечего терять!»

Перед лифтом стояло несколько человек, среди них две молодые мамы с колясками. Ждать этот ползущий лифт у меня не было ни сил, ни терпения.

«Лучше подняться по лестнице».

Я огляделась по сторонам. Кроме основного входа в здание за туалетами, я заметила ещё одну боковую дверь. Может, стоило на полминуты задержаться перед умывальником и постараться хоть чуть-чуть вытереть следы безнадёжно размазанной туши, но сейчас мне было уже всё равно. Я толкнула дверь.

У стены стояли костыли, совсем как те, которыми пользовался Квинн. Через стеклянную дверь запасного выхода можно было различить очертания деревьев в городском парке, где мы с Квинном целовались в последний раз. Казалось, с тех пор прошла целая вечность.

Снаружи у двери кто-то стоял и курил. Я видела локоть и сигарету в мужской руке. Задрав голову, я поглядела на ступеньки, ведущие наверх. Решимость вдруг оставила меня так же внезапно, как и появилась.

«Квинн сейчас на восьмом этаже как раз латает своё разбитое сердце. Может, от моего признания станет только хуже? Прежде всего ему. Моя эсэмэска подействовала на него как холодный душ, будто выдернула из причудливого сна. Очнувшись, Квинн лишь удивится, как можно было себе вообразить нечто подобное: он, Квинн фон Аренсбург и Мартинская дочка, “ходячая рюша”, “трубящий ангелочек”, одно из “Наказаний Господних” из дома напротив. Своим жалким признанием в любви я лишь выставлю себя полной дурой».