Робин вздохнул. «Да, Летти.»

«И это абсолютно точно дело рук Бабеля».

«Ты сама можешь прочитать письма».

«И что — что Общество Гермеса собирается с этим делать?»

«Мы не знаем,» сказал Робин. Но они единственные, кто может что-то с этим сделать. Мы принесем им эти документы, мы расскажем им все, что знаем...

«Но зачем?» — упорствовала Летти. Зачем их впутывать? Мы должны сделать это сами. Мы должны сделать брошюры, мы должны пойти в парламент — у нас есть тысяча вариантов, кроме как идти через какое-то... какое-то тайное кольцо воров. Такая степень сговора, коррупции — если бы общественность просто знала, она бы не была за это, я уверена. Но действовать подпольно, воровать у университета — это только вредит вашему делу, не так ли? Почему вы просто не можете выступить публично?».

На мгновение они замолчали, гадая, кто первым скажет Летти.

Эту задачу взяла на себя Виктория. Интересно, — сказала она очень медленно, — читала ли ты когда-нибудь литературу об отмене рабства, опубликованную до того, как парламент окончательно объявил рабство вне закона».

Летти нахмурилась. «Я не понимаю, как...»

Квакеры подали первую петицию против рабства в парламент в 1783 году», — сказала Виктори. Экиано опубликовал свои мемуары в 1789 году. Добавьте это к бесчисленным историям о рабах, которые аболиционисты рассказывали британской общественности — истории о самых жестоких, самых ужасных пытках, которые можно причинить ближнему. Потому что простого факта отказа чернокожим людям в свободе было недостаточно. Им нужно было увидеть, насколько это было гротескно. И даже тогда им потребовались десятилетия, чтобы окончательно объявить эту торговлю вне закона. И это рабство. По сравнению с этим война в Кантоне за права торговли покажется сущим пустяком. Это не романтично. Здесь нет романистов, пишущих саги о последствиях опиумной зависимости для китайских семей. Если парламент проголосует за принудительное открытие портов Кантона, это будет выглядеть как свободная торговля, работающая так, как она должна работать. Так что не говорите мне, что британская общественность, если бы она знала, сделала бы хоть что-нибудь».

«Но это война,» сказала Летти. Конечно, это другое, конечно, это вызовет возмущение...

«Чего ты не понимаешь, — сказал Рами, — так это того, что такие люди, как ты, готовы оправдываться, если это означает, что они могут получить чай и кофе на свой стол для завтрака. Им все равно, Летти. Им просто наплевать».

Летти долго молчала. Она выглядела жалкой, пораженной и хрупкой, как будто ей только что сообщили о смерти в семье. Она издала длинный, дрожащий вздох и окинула взглядом каждого из них по очереди. «Теперь я понимаю, почему ты никогда мне не рассказывала».