– Нет, человече, – произнёс он внушительно, – зрил ты лишь покинутую келью, приют без жителя. Постель пустую, стол и солнца свет, что лился из окна – меня не видел ты!

Раб молчал.

– Ну, что скажешь?– спросил Кадмил, понизив голос. – Был я здесь?

– Когда, мой бог?

– Сейчас!..

– Да, мой бог, – раб помялся, явно не понимая, чего от него хотят. Потом неуверенно добавил: – Вы всю ночь тут были. Госпожа Мелита велела дежурить под дверью на случай, если вам занеможется, и я слышал, как вы храпели...

– Всё, ступай, – буркнул Кадмил.

Раб страдальчески сдвинул брови:

– А вам не занеможется?

– Прочь с глаз моих!

Раб опрометью кинулся вон.

– И принеси пожрать! – крикнул Кадмил ему вдогонку.

Шрам жутко чесался, шею ломило по кругу, вдоль хребта ползли огненные мурашки. Кадмил хлопнул дверью купальни, пустил горячую воду и принялся яростно намыливаться.

«Вот паскудство, – думал он, вертясь под струями. – Ничего не осталось, ничегошеньки. Ну, хоть голос восстановился, и на том спасибо. Пойду-ка сейчас к Мелите. Вместе что-нибудь сообразим».

Желудок требовательно заурчал. Кадмил сглотнул слюну. Он вдруг понял, что голоден, да так, как не бывал голоден уже много лет. Организм, не получив обычной порции пневмы, отчаянно требовал энергии – хоть какой. Торопливо соскоблив бритвой неряшливую двухмесячную бороду, Кадмил выключил воду, оделся и хотел вернуться в покои – там, судя по звукам и запахам, рабы как раз накрывали на стол. Но не удержался, протёр ладонью запотевшее зеркало. Посмотрел на себя.

Из зеркала глядел незнакомец. Мокрые отросшие волосы обрамляли бледное лицо с проступившими от худобы скулами. Меж бровями залегла складка, которой раньше не было. Розовый шрам, похожий на безобразное ожерелье, охватывал горло. Всё это зрелище Кадмилу совершенно не понравилось. Более-менее приемлемо выглядели только глаза: взгляд был какой надо, злой и решительный. Впрочем, впечатление портили тёмные полукружья под нижними веками.

Кадмил почесал шрам, скривился (незнакомец скривился в ответ) и пошёл завтракать.

Умяв камбалу, запечённую с луком, и заев рыбу целой горой лепёшек с зеленью, он почувствовал себя значительно бодрее. Последняя лепёшка на блюде оказалась самой румяной. Кадмил раздумывал, стоит ли присоединить её к товаркам или пощадить, и тут дверь в покои отворилась. Он не поднял голову, думая, что это вернулся раб. Лишь перелил остатки ледяной воды из амфоры в килик, чтобы оставить чашу при себе, когда унесут посуду.

Но то была Мелита. Мягкая ладонь легла ему на плечо, волосы защекотали шею.