– И что? Пусть думают, тебе-то какое дело?

Цвет глаз Мелиты менялся от случая к случаю. При ярком солнце он был светлым, как ореховая скорлупа. Ранним утром, когда только-только проснулась – зеленовато-коричневым, как морские водоросли. Если злилась, огорчалась или боялась – тёмным, словно старое вино, выдержанное в пифосе с просмоленной пробкой.

Сейчас её глаза были черней обугленного дерева.

– Локсий ошибается, – сказал Кадмил убеждённо. – Я уверен, что мы имеем дело с сопротивлением людей. С организованной, серьёзной силой. И необходимо спуститься с Парниса, чтобы это доказать. Провести расследование. Выяснить… – он запнулся, словно хотел выговорить что-то непристойное, – выяснить правду.

Мелита опустила глаза и уставилась на блюдо с объедками.

– Вот как, – проронила она.

Кадмил машинально взглянул на блюдо и перевёл взгляд обратно на её лицо, которое словно бы опустело, лишилось эмоций. Мелита молчала, не двигаясь. Только мелко подрагивали кончики волос, завитые смоляными пружинками.

– Сегодня первую ночь спала спокойно, – сказала она тихим, невыразительным голосом. – Первую ночь за два месяца. Думала: вот ожил, выздоравливает. Думала: наконец-то ему ничего не грозит. Наконец-то побудет со мной. А тебе, значит, в хранилище нужно? Больше ничего не нужно тебе?

Кадмил вздохнул и осторожно потёр шрам. Шею снова заломило.

– Я бы хотел обратно свои силы, – признался он. – И ещё – чтобы ты стала, как я. В принципе, этого хватит.

Мелита сморгнула, откинула с лица волосы. Знакомым, почти детским жестом, от которого сердце Кадмила сжалось. Вот такую же растерянную, едва не плачущую девчонку он когда-то забрал из храма дельфийского оракула. Тогда она обрела новый дом, новые знания, новых друзей. А потом обрела любовь, которая стала, кажется, важнее всего прочего – и знаний, и друзей, и дома.

И теперь боится эту любовь потерять навсегда.

– Один раз уже тебя оплакала, – сказала Мелита ломким голосом, будто бы услышала его мысли. – Второй раз не выдержу. Понимаешь?

Он покорно кивнул.

– У тебя же отобрали способности. Погибнешь ведь... – растянула дрожащие губы, помотала головой. – Нет, не отпущу. Не могу.

Кадмил взял её за руку, сжал пальцы – холодные, точно она купалась в ручье:

– А я не могу так жить.

Он слегка испугался, услышав собственные слова, потому что не хотел говорить ничего такого. Даже думать не хотел. Но вот – поди ж ты – сказал.

– Это... – он сглотнул. – Это всё равно, что стать калекой. Прости, тебе такое слышать ужасно… И унизительно, наверное. Но я не в силах быть человеком. Теперь – не в силах.