Кадмил сплюнул. На губе повис жгутик слюны.

– Мой бог, всё, что мне надо – это выиграть время, – прохрипел он. – Время, чтобы новости успели разойтись по Афинам. Да, вы правы. Я соврал. Я не собирал толпу и не выступал перед ними. Но кое-кому сказал. О да, сказал. И скоро утро! Люди пойдут на агору. Свежая новость разлетается по агоре быстро. Очень быстро. Давайте, старайтесь. У меня всё ещё есть моя божественная регенерация. Верно, а?

– Как скажешь, – сказал Локсий. Жезл вновь исторг молнию.

Боль на этот раз была не просто мучительной. Она была страшной. Как в день, когда Кадмил прорывался сквозь защитное поле. Его будто бы медленно, с изуверским тщанием выворачивали наизнанку, раскалывали суставы, вытаскивали пядь за пядью сухожилия. И теперь нельзя было даже надеяться, что всё закончится, что он выпадет за пределы мучительного барьера, увлекаемый тяжестью статуй. Локсий калечил его, уродовал. Никакая регенерация не могла помочь, потому что ничто вообще не могло помочь против этой беспощадной, методичной, нескончаемой пытки. Он был один, один против бога, и бог не знал жалости. Кадмил закричал, срывая голос, не от боли даже – от страха. О, что это был за страх! Предельный, чёрный. Страх смертной твари перед божественным гневом.

Молния оборвалась.

Кадмил, раскачиваясь на стуле, дышал – редко, с нутряными стонами. Каждый вдох обжигал, будто воздух горел. Перед глазами неторопливо плавали точки.

Выждав минуту, Локсий сказал:

– Имена.

«Я не умру, – подумал Кадмил. Мысль была далёкой и маленькой, и в неё не получалось верить, несмотря на то, что верить очень хотелось. – Так или иначе, я не умру. Он не приговорил меня к смерти. Значит, не убьёт. Не должен. Не сможет… Мелита… Кто-нибудь… Дайте мне сил это вытерпеть».

– Конечно, учитель, – простонал он. – Всё, что угодно, только не стреляйте больше, ладно?

– Я жду, – сказал Локсий, держа палец на спусковой клавише.

Кадмил сглотнул отвратительный комок, подступивший под язык.

– Значит, так, – начал он. – Адрат из Колона, Патрокл из Керамика, Лисистрат из Лимны. Ах, да, ещё Гела, которая каждую ночь выходит торговать собой у Булевтерия. Я ей тоже рассказал. Хотел поддержать беседу, пока у неё был занят рот… А-а-а-а!!!

Он ослеп от боли. Оглох от боли. Перестал мыслить, перестал быть. Превратился в боль. «Акрион! – кричало его тело. – Я сказал всё Акриону! И ещё там был Спиро, мелкий уродец, так что ступайте, возьмите Акриона, возьмите Спиро, и делайте это с ними! С ними, не со мной!» Он так неистово, так непреодолимо хотел произнести это вслух: «Акрион!» И, чтобы хоть на йоту облегчить муку, тянул в крике первый звук имени.