Свет мерцал, тускнел и разгорался вновь.

Потом вдруг исчез.

Стал тьмой.

Кадмила бросили во тьму – опять как мешок, грубо и размашисто. Боль полыхнула с прежней силой, а потом пошла на убыль. Медленно, как шум моря, когда идёшь прочь от берега. И, кроме этой утихающей боли, ничего не было.

И никого не было.

Он остался один.

Поначалу Кадмил просто лежал, уткнувшись лбом в твёрдый ледяной пол, и тихо стонал на каждом выдохе. «Уммм-фф». «Уммм-фф». Странным образом этот первобытный звук облегчал страдание. Едва-едва, на самую малую малость становилось легче, особенно в начале стона: «Уммм». Затем кости вновь начинали плавиться, а мышцы разрывались под невидимыми зубьями, и тогда чуть помогало выдохнуть сквозь нос, обессилев в борьбе с мучением: «м-фф».

«Уммм-фф».

«Уммм-фф».

«Уммм-фф».

Неизвестно, сколько прошло времени, когда Кадмил вздохнул на полную – бережно, чувствуя каждое движение рёбер – и понял, что стонать больше не нужно.

Он ещё полежал вот так, лицом вниз, наслаждаясь не-болью и отчуждённо радуясь, что этому слову, придуманному им самим, нашлось применение. Потом бесконечно медленно и настороженно перекатился на спину. Тут же пожалел о сделанном: каждая клетка его тела вновь начала ныть и страдать. Однако уже слабее, терпимей.

Божественная регенерация, как видно, брала своё.

Примерно через час – способность воспринимать время к Кадмилу вернулась тогда же, когда растворилась пелена перед глазами – через час он попробовал сесть. И это также получилось сносно.

Возомнив о себе, он решил было подняться на ноги. Но голова тут же закружилась, сухой спазм вывернул потроха наизнанку. Кадмил грохнулся на задницу.

Отдышался.

И не торопясь принялся исследовать то место, куда его привела судьба – спустя долгие годы жизни, потраченной на услуги, поручения и хлопоты.

Довольно скоро удалось выяснить – ощупью – что долгие годы жизнь готовила его к пленению в тесной камере. Размером примерно три на четыре шага. До потолка можно было достать рукой (цепляясь за стену, рыча от ломоты в позвоночнике и закусывая в кровь губы). Где-то сверху находилось вентиляционное отверстие – судя по едва слышному гулу, да ещё по тому, что воздух за всё время так и не стал спёртым. В углу отыскалась дыра диаметром с ладонь, ведущая, если верить смраду, в канализацию. В другом углу лежал матрас, тонкий, но, несмотря на это, умудрившийся оказаться комковатым.

И ещё нашлась дверь. Глухая, без ручки, с едва различимой щелью по контуру. Только на уровне лица удалось нащупать квадратное окошко. Запертое.

Постучав по двери и по окошку, издавшим в ответ непроницаемый металлический звон, Кадмил отполз к матрасу. Растянулся, кряхтя, стараясь выгадать положение, при котором комья мешали меньше всего. Закрыл глаза, хоть от этого ничего и не изменилось: темнота под зажмуренными веками была той же темнотой, что царила снаружи. Здесь, без света, в одиночестве предстояло провести всю оставшуюся жизнь. Возможно, довольно долгую, ведь божественная регенерация, скорей всего, не даст умереть Кадмилу в обычный людской срок.