— Откуда такая уверенность? — спросил я. — Это же не простое убийство.

— Не простое, но все равно убийство. Все в этом мире подчинено одним законам физики… и анатомии. В мистику я не верю.

Он сел перед нами на корточки, достал из кармана целлофановый пакетик.

— Что это? — спросил осторожно Глеб, прикрывая рот.

— Не бойтесь! — успокоил его профессор. — Это всего лишь волосы.

— Блин, да вы что, издеваетесь? — Глеб встал и быстро ушел.

Запольский хмыкнул, глядя ему вслед, продолжил.

— Видите, волосы именно того существа, зверя. Конечно, надо бы провести тщательный анализ, я отправил Ивана в лабораторию со всеми образцами, но меня почти убеждает даже внешний осмотр.

Он аккуратно свернул и убрал пакетик обратно в карман, сел на место Глеба.

— Вы что-то про девочку говорили? — вспомнил я. — Оставшуюся в живых.

— Ах, да! Девочка, Даша. Она соседка, живет через дом отсюда, ближе к реке. Как я мог забыть! — профессор хлопнул себя по лбу. — Она же единственный свидетель, который видел ЕГО. И при этом остался жив.

— Ну, и что она говорит? — спросил я нетерпеливо.

— Она как раз подходила к дому, когда он убегал огородами. Здоровенный, волосатый, руки длинные, бежит согнувшись, размахивая ручищами. Копия нашего дикого человека! Вот вам и еще одно подтверждение.

Я слушал его и думал, что девочка могла и ошибиться, что это кто-то, допустим, вор или сбежавший рецидивист в шубе… черт, что я говорю! Какая шуба в сентябре? Да и как ошибиться, если такое подробное и точное описание…

— …Все раны на телах в доме, — продолжал рассудительно Запольский, загибая пальцы, — идентичны тем, что были на предыдущих жертвах. Кроме этого, у женщины нет печени. А у мужчины ногу не отпилили даже, а именно оторвали, даже выломали из сустава. Кстати, печень у него тоже была вырвана, но он ее оставил, видимо потому что мужик был алкоголиком, а у них с печенкой сами знаете. Ну и потом у собачки…

— Про собачку можно и не рассказывать! — сказал я. — И того, что я услышал, вполне достаточно.

— Хорошо, — сказал Запольский, вздохнул. — Это все тяжело, Никита, я понимаю. Особенно вам. Вы же чувствуете часть своей вины…

— С чего вы взяли?

— Ну, как же! Вы столько сделали, чтобы поймать его. И всегда будто немного опаздывали, — выражение его лица стало мечтательным, взгляд скользил вдаль, поверх крыш и деревьев. — Не пойму, как ему это удается. Словно призрак какой-то. Видимо, что-то в нем есть эдакое, нечеловеческое…

— Особенно жестокость, — добавил я.