— Не пойму, что со мной? — с тяжестью произнёс он.

— Ранение, обычное ранение. Ты ещё слишком слаб — шептала Соня, и только сейчас Степан увидел, что они не одни.

Появились из темноты уже знакомые лица. Подпоручик уселся рядом с ним и Соней. Кондратьев в небольшом отдалении, а старичок священник продолжал стоять на ногах, держа в руке лампу. Он видимо убавил огонь, потому что лампа горела очень тускло, еле-еле освещая в полуметре от себя.

— Ничего прапорщик в рай и таким сгодишься — пошутил молодой подпоручик.

— Я в рай не попаду, точно знаю — угрюмо низко произнёс Кондратьев.

Ему никто не ответил, и он продолжил ещё тише.

— С детства всё мечтал об ангелах с облаками. Матушка моя говорила: — «„Всему своё время, но нужно быть заранее готовым. В делах твоих будет твоя готовность“». Молодой я правильно жил, да и затем. Батюшка мой всё испортил — напрочь испортил. Жил у нас поблизости один сумасшедший генерал, иначе не скажешь. Батюшка у меня священник был, очень строгих правил. Не терпел ничего, что с его позицией в противовес входило. Крут был на руку и на слово. Боялся я его сильно. Хорошо матушка моя доброго нрава была. Специально богом послана она мне была, чтобы имелся всё же этот самый противовес.

— Так как он испортил всё — тихо спросил подпоручик, его голос впервые был серьёзен и даже как-то подавлен.

— Генерала звали Евгений, а имени отчества не помню. Однажды подарил он батюшке шашку свою. Батюшка рад был безмерно, а я не понимал ничего. Зачем священнику орудие убийства? Но зачем?

— «„Возьми Федор ещё себе оружия. Изгоняй им бесовскую смуту, что плодится всё больше и больше на земле нашей, а я устал, совсем она меня с ума свела“» — рассказывал гордо мой батюшка слова генерала Евгения.

Изменился с тех пор батюшка. Плохо у нас в доме стало. Мрачно как-то, подавленно совсем, вроде, как темень сплошная опустилась, что сказать лишний раз и то нельзя, а генерал тот — Евгений повесился в том же году на входе в свой барский дом. Как сейчас помню его худосочную фигуру с посиневшим лицом.

Батюшка нас хотя и не трогал, но в себя он ушёл окончательно, здесь война с японцем подоспела на порог. Он добровольно уехал — духовные основы солдатикам разъяснять. Матушка тогда сильно переживала, молилась неустанно. Мне казалось, что творит она молитву, и днём, и ночью. Время летело — вернулся батюшка. Я взрослой жизнью уже зажил, там и эта война, проклятая с германцем пришла. Батюшка снова в путь собрался. Только с этой войны он уже не вернулся. Убили его солдаты. Этой же шашкой и изрубили.