— Сам отвяжи. — Левый мотнул головой, приказывая мне слезть с седла. — Но не вздумай тянуться к мечу.

Я снова улыбнулся ему и мягко спрыгнул на землю.

Когда каблуки моих сапог коснулись песка, рука моя была уже на рукояти меча, а меч на пути из ножен к горлу человека, державшего арбалет.

Правый бросился огибать коня сзади, но я сказал Своё Слово, и замки их оружия сработали, арбалеты выстрелили, не дав им даже прицелиться, подвластные теперь более мне, нежели им. Первая стрела ушла вперёд над моим плечом и спиной коня, в сторону старой сосны у дороги; вторая вообще воткнулась в песок — и одновременно с этим лезвие моего меча перерубило горло того, кто велел мне обходиться без фокусов.

Я развернулся на каблуках и в два шага оказался подле второго. Я мог бы свистнуть коню, и он, лягнув его, сломал бы ему рёбра. Так, что они торчали бы наружу, осколками разорвав мясо и кожу грудины.

Но он позволил себе целиться в меня, и право мести было за мною. Я взмахнул мечом так же, и он упал, чтобы песок пил его кровь.

Теперь мне было чем накормить коня.

Я взглянул на трупы. Я не собирался убирать их с дороги, хоть даже потом будут говорить, что убил их мрачноватый человек со светлыми глазами, что не снимал капюшона даже в трактире «Обочины» и не сказал ни имени своего коня, ни своего собственного.

Но одну вещь я всё-таки сделал.

Пока конь обедал, я сходил сначала в правую часть леска, потом в левую, и отпустил привязанных там лошадей, на которых прискакали убитые, чтобы устроить засаду на свою смерть.

Далее мы мчались во весь опор. Мой конь, которого звали Людоедом ещё до того, как он стал моим конём, был сыт и сам срывался в галоп. Правда, в одном месте, где песчаная почва стала переходить в обычный чёрный грунт, дорогу размыло так, что ему пришлось пробираться шагом, вытаскивая облепленные грязью копыта. Потом земля стала вновь плотнее и утоптаннее.

Я начал уставать. Перевёл Людоеда на рысь, позже — на шаг. Солнце снова клонилось к закату, красное сквозь вечерний туман. Ни Эдны, ни Антуана я не нагнал; дождь смыл и все следы, какие могли мне встретиться.

Затем дорога стала изгибаться к востоку, обходя большое, заросшее камышом озеро. Стало темно и снова пасмурно; где-то далеко за озером, на том берегу, чёрная мельница на фоне тёмно-серого неба махала лопастями, словно маня: иди, иди, иди, иди сюда; иди, иди, иди, иди — сюда…

Людоед безошибочно чувствовал броды, поэтому озеро мы пересекли напрямик. Оно было неглубоким, и местами напоминало скорее чистое болото — камыши, кувшинки и ряска, но в прозрачной холодной воде. В тени у прибрежных деревьев я вроде заметил русалочьи качели, те, что из водорослей, привязанных к веткам; но я не подъехал ближе.