— Нет, — отозвалась Габи.

— А я, значит, и не ждал. Наплевать. Все одно отрастают. Как и после первого раза, что ты одно срезала. — Он снова фыркнул.

— Чем же вы питаетесь? — спросил Конел. Джин с подозрением его оглядел, затем погрузил шишковатую руку в ведро. Оттуда он достал что-то серое и слепое, отчаянно бьющееся.

— Ты их на том костре готовишь? — поинтересовалась Габи.

— Готовлю? — удивленно переспросил Джин. Потом посмотрел на мерзкую тварь у себя в руке, на костер, снова на тварь — и странная догадка зародилась под нависшим лбом. — А чего, мысля. Жесткие ведь как сволочи. Можно, значит, зубы на хрен стереть. Ловлю их вон тама в пруду. Скользкие, дьяволы. — Джин снова взглянул на угря у себя в руке, нахмурился, словно не в силах вспомнить, как он там оказался. Потом кинул его обратно в ведро.

— А что вы здесь делаете? — спросил Конел. Джин поднял взгляд, но Конела, похоже, не увидел.

Потом поскреб голову — Сирокко вздрогнула, увидев, как глубоко пальцы погрузились в большую шишку, — и что-то пробурчал себе в бороду. Казалось, Джин уже не сознает, что он тут не один.

— Габи, — прошептала Сирокко. — Как он... говорит? Речь какая-то...

— Малокультурная? Странная? Слишком разговорная? — Губы ее выгнулись в горькой усмешке. — Да, любопытно. Особенно для уроженца Нью-Йорка, выпускника Гарварда и сотрудника НАСА. Пойми, Рокки, Джин — самый несчастный сукин сын из всех, какие жили на свете. Гея с ним такое проделала, что после этого все фокусы, которые она приготовила нам, кажутся детскими шалостями. Взгляни на его лоб. Просто взгляни.

Сирокко и так не могла отвести оттуда глаз.

Теперь же ее объяло желание потрогать шишку. Она, сколько могла, боролась с желанием, а затем встала, опустилась перед Джином на колени и приложила ладонь к его лбу. Шишка оказалась мягкой. Под кожей что-то неторопливо двигалось.

Сирокко думала, что будет испытывать отвращение, но все вышло по-другому. Она смотрела на свою ладонь, словно на чужую, и чувствовала, как в ней растет какая-то сила. Руки Джина медленно поднялись, и он ухватился за ее предплечье, но не отталкивал. Сирокко почувствовала, как он насупился. Почти в истерике, она вдруг испытала странное побуждение крикнуть: «Исцелись!» А потом Сирокко уже держала в ладони что-то влажное, вертлявое и зловонное. Она бесстрастно оглядела тварь. Та, как и ее рука, была сплошь окровавлена. Формой тела тварь напоминала Стукачка, но была непомерно жирная, распухшая, с глазами навыкате будто виноградины.

— Сукин сын, — бормотал Джин. — Сукин сын. Сукин сын.