Глубокий ров давно высох. И очень давно здесь не было ничего живого. Сирокко повернулась к Габи:

— Что случилось?

— Всего мы, наверное, так и не узнаем. Частично это по-прежнему в мозгу у Геи. Частично уже утрачено. Как она и сказала, все случилось тысячу лет назад. Но мозги никогда не существовали раздельно. Думаю, Океан просто... умер. А Гея не смогла с этим смириться. Нельзя вести человеческие аналогии дальше той точки, где они перестают действовать, но иначе мне никак не объяснить. Гея как бы почувствовала, что ее предали. Она отказалась поверить в нечто, на ее взгляд, столь фантастическое, как смерть Океана. Тогда-то разум Геи в самом прямом смысле и раскололся. Она отрастила сюда этот нерв — вон то ответвление идет к мозгу Гипериона, а другое к Мнемосине — и она... стала Океаном. Причем эта ее часть принялась играть роль негодяя. Какая-то физическая борьба действительно происходила, хотя наверняка не столь драматическая, как Гея тебе рассказывала. В любом случае Гея всегда разговаривала сама с собой. И когда ты обращаешься к любому из региональных мозгов, на самом деле ты всегда обращаешься к фрагменту личности Геи. Ее разум раскалывался все больше и больше. Она... я по-прежнему не могу всего тебе сказать, но она ввела... некую систему, которая поддерживала общее функционирование. Та пятнадцатиметровая женщина, с которой ты собираешься сражаться, — часть этой системы. Ты тоже. И я — хотя лишь по случайности. Вот все, что я пока могу тебе сказать. — Габи повернулась к Джину: — Если я скажу тебе, что делать, ты это сделаешь? Сможешь запомнить? Если будешь знать, что этим причинишь вред Гее?

Единственный глаз Джина засверкал.

— Еще как. Джин запомнит. Джин навредит Гее. Габи вздохнула.

— Что ж, тогда все встало на место, — сказала она.

Габи покинула их у самого лагеря, но внутри наружного кольца охраны — чтобы обойтись без недоразумений. Сирокко и Конел пошли на свет.

Конел споткнулся. Сирокко потянулась, чтобы его поддержать, — и вдруг поняла, что он плачет. Немного поколебавшись, решая, что для него сейчас будет лучше, она его обняла. Конел безудержно рыдал. Впрочем, он довольно быстро взял себя в руки и смущенно отстранился.

— Уже лучше?

— Я просто вспомнил... зачем я сюда прилетел.

— Не будь кретином. Я сама не знала многого из того, что мы только что услышали.

— Этот бедняга. Этот бедный, несчастный сукин сын.

— Ничего — проснешься, полегчает.

Конел как-то странно на нее посмотрел, затем пожал ей руку и направился к своей палатке.

Сирокко пошла к своей. Охранник заступил было ей дорогу, но затем узнал и отдал честь. Казалось, его нисколько не тревожит та мысль, что Сирокко сумела выскользнуть из своей палатки, несмотря на его дозор.