Возле лестницы лощинка изрядно раздавалась вширь, и тени здесь не имелось вовсе. Увидев, что покормить меня ни одна из женщин не собирается, я взобрался наверх и сел в тени под стеной ближайшего каменного дома. Как ни велик соблазн изложить здесь всевозможные мысли, на самом деле пришедшие в мою голову куда позже, во время жизни в каменном городище, в тот момент я, говоря откровенно, не думал ни о чем вообще. Усталый, изголодавшийся, изрядно обгоревший на солнце, я просто радовался тени и возможности дать отдых ногам.

Спустя какое-то время все та же рослая женщина принесла мне лепешку и кувшин воды, оставила то и другое кубитах в трех вне пределов моей досягаемости и поспешила прочь. Покончив с лепешкой и водой, я всю ночь проспал в уличной пыли, а наутро отправился бродить по городку.

Дома здесь строили из речного камня, а известковый раствор заменяли илом. Почти плоские крыши крыли тонкими жердями, замазывая щели все тем же илом вперемешку с соломой да сечкой из листьев и стеблей маиса. У порога одного из домов хозяйка угостила меня половинкой подгоревшей лепешки из грубо смолотой муки. Встречные мужчины меня словно бы не замечали. Впоследствии, познакомившись с местным народом ближе, я понял, в чем было дело: принадлежность к мужскому полу обязывала их знать объяснение всему, что они ни увидят, и посему они, понятия не имея, кто я таков и откуда взялся, старательно притворялись, будто просто не видят меня.

Под вечер я устроился у стены дома, на прежнем месте, но когда рослая благодетельница вновь принесла мне кувшин и лепешку, на сей раз оставив их чуточку ближе, я поднял угощение и последовал за ней к ее дому, одному из самых древних и тесных во всем городке. Отодвинув изорванную циновку, заменявшую дверь, я изрядно ее напугал, а посему поспешил сесть в уголок и принялся за еду, всем видом показывая, что не замышляю дурного. Ночью у ее крохотного очага было куда теплей, чем на улице.

Поутру я принялся приводить дом в порядок, разбирая и заново перекладывая готовые обвалиться участки стен. Хозяйка, некоторое время понаблюдав за мной, отправилась в город и воротилась лишь к вечеру.

На следующий день я пошел за ней. Путь ее вел в другой дом, куда больший, где ей надлежало молоть ручным жерновом зерна маиса, стирать белье и подметать. Усвоивший к тому времени названия нескольких предметов обихода из тех, что попроще, я принялся помогать ей всякий раз, когда понимал, как взяться за дело.

Хозяином дома оказался местный шаман. Служил он божеству, устрашающее изваяние коего высилось на востоке, сразу же за окраиной городка. Проработав на его семейство еще пару дней, я выяснил, что богослужения свершаются рано утром, до моего прихода. После этого я начал подниматься раньше обычного и носить хворост к алтарю, на котором шаман жег муку и масло, а в праздник летнего солнцестояния под топот босых ног танцующих и дробь небольших барабанов перерезал горло жертвенной коипу. Так я и зажил среди этих людей, по возможности деля с ними их жизненные заботы.