— Вот видишь, нахалёнок, я не соврал старому Хуваве. Я всё-таки подвешу тебя на том самом камне, возле которого мы познакомились. Покойник, как я и предвидел, не дожил до этой минуты, но ему не за что обижаться на меня, он будет отомщён. И не надо смотреть волком: ненависть — мелкое чувство, оно недостойно бога.

— Да какой он бог?.. — рассыпала скороговорку многозаботливая Аммат. — Выскочка он, щенок! Только и может — на старших тявкать, а посмотреть — пустые людишки и то дольше живут, чем этому богу выпало. Сколько тебе исполнилось, фальшивка?

— Оставь, — раздался сзади голос Амриты. — Этот младенец заставил поволноваться нас и едва всех нас не погубил. Вспомни, как ты визжала от страха ещё день назад.

— А тебе что, жалко его? — окрысилась старуха.

— Жалко, — равнодушно согласилась Амрита. — Мир так скучен, а этот мальчик хорош. Если бы мне удалось добиться своего, я бы не обижала его.

Невидимая рука подняла Иста в воздух, неторопливо повернула. Ист вдруг вспомнил, как когда-то, совсем ещё мальчишкой, сопровождал всесильного кёнига дер Наста на охоте. Охотники разорили волчье логово, и дер Наст вот так же вертел на вытянутой руке вытащенных из осиротевшей норы волчат, выбирая, кому разбить голову о древесный ствол, а кого забрать домой и вырастить на цепи для кровавых потех.

— Красивый мальчик, — сообщила Амрита. — Жаль…

— У нас всё готово! — глухо произнёс голос Гавриила.

— А вы чего смурные? — прикрикнула на воинов Мокрида. — Или вам тоже его жаль? Я видела, когда его вязали, вас рядом не было, вы в сторонке стояли!

— Мы люди подневольные, — ответил за брата Кебер, — в дела великих богов не вмешиваемся.

— Давай, дурень подневольный, работай!

Иста поднесли к недалёкой скале, цепь натянулась, плотно вдавив тело в камень. Вновь забрякал металл, голос Желя произнёс неразборчивое ругательство.

— Пусти, коли не умеешь. — Ист узнал голос Гунгурда. Цепь натянулась сильнее. — Вот его бы и заставить самого себя приковать, — отдуваясь, выговорил Гунгурд, — он у нас господь мастерового люда, значит и с цепями обращаться умеет.

— Ты так не шути, — проскрипела Мокрида. — Накличешь.

— Не пугай, ведьма, — равнодушно отозвался Гунгурд.

А ведь Мокрида при жизни, должно быть, и впрямь была ведьмой. Обычной ведьмой, каких и сейчас полно по деревням. Только очень могущественной. И всё, что рассказывают о ведьмах в страшных сказках, она умела делать и делала. Порой совершала нечто доброе, но куда чаще творила зло, ведь оно получается легче, как бы само собой. К тому же зло эффектней и эффективней. А насосавшись людской силы, злая старуха поднялась в небеса и превратилась в мудрую хранительницу домашнего очага, которую равно чтут дикари и цивилизованные народы. Злобу стали называть строгостью, безразличие — добротой. И прозвали бывшую ведьму многозаботливой.