Поздним вечером, когда на улице притемнело, Семён прокрался с багром на берег, свернул в воду заранее присмотренное бревно и, зацепив его острым крючьём, потащил по мелководью. Две версты гнал деревину вверх по течению, до самого устья Упрейки. Тут место болотное, так просто не пройдёшь. Зато именно сюда, не без Семёнова промысла, пригнали долговские мальчишки лошадей в ночное.

Семён посвистал по-особому, как кеклик кричит в гилянских горах, и племянник Ванятка подогнал к условленному месту лошадь. Лошадь была своя, совсем ещё молодой жеребчик, выкормленный Никитой. Воронке, на которой Семён уходил в соляной поход, молодой конь доводился то ли внуком, то ли правнуком, и звали его так же — Воронком, хотя, не в обиду будь сказано, был он куда как постройней прежней лошади. Ванятке, за то что с Семёном стакнулся, обещано было маковых рожков с ярмарки, а на именины кумачовую рубаху с белыми горохами.

Лошадью живо перетащили бревно посуху, а там Семён снова погнал его наверх, но уже по Упрейке. Не доходя деревни, спрятал ствол в камышах, а на следующее утро дуб уже лежал на высоких козлах, и заговорщики — Семён сверху, Ванятка под козлами — продольной пилой разделывали краденое дерево на брусья.

С Упова Брода вестей не было. То ли среди казачьего нашествия недосуг было Антипе караул кричать об уведённом бревне, то ли втихую начал розыск, а может, и вовсе не хватился ещё пропажи. Зато Никита непорядок заметил. Подошёл к Семёну, зарубавшему торец у почти готового креста, спросил строго:

— Откуда бревно добыл?

— Где добыл, там больше нету, — уклончиво ответил Семён.

Никита почесал спину, так недавно отведавшую батогов, сказал задумчиво:

— Смотри, Сёма, как бы опять власти задницу не залупили тебе, да и мне заодно.

— Ничо, — сказал Семён, — шкура крепче будет.

— Это кому как. — Никита покачал головой. — А по мне, так неладно выходит. Денег ты привёз, это хорошо… но и беспокойства привёз куда больше, чем денег. В волости из-за тебя розог отведал… Это оно ничего, на живом заживёт… а вот на поле ты работаешь мало, ходишь вольно, а староста барщины накинул, у вас, грит, мужиков теперя много… да и вообще, неспокойно в дому стало, хозяина настоящего нет, отец совсем занеможил, ты своим умом живёшь, я — своим. Что же это за семья выходит при двух большаках? Я понимаю, ты в чужедальних краях ума набрался, старший брат тебе не указчик, но и в моё положение войди…

— Ты, Никита, прямо говори, — оборвал Семён, — делиться, что ли, надумал?

— Оно бы неплохо, — подтвердил брат.

— Ну и я не прочь, — сказал Семён. — Давай так условимся: дом пусть твой будет, и земля вся твоя — от всего отступаюсь. А ты мне за то лошадь отдай, Воронка. Это же дончак, землю орать на нём неловко, он в скачке горазд, а соху неровно тянет.