— Прошу… простить великодушно, — выдавил Георгий уставную фразу.

— Ну что с тобой делать, — сказал Семён. — Господь простил, и я прощаю. Да и ты за науку не серчай.

— Это верно, — произнёс атаман.

Подошёл ближе, глянул на саблю, которую Семён по-прежнему держал у ноги, спросил:

— Где саблей разжился, дядя?

— С арапских краёв вывез, — ответствовал Семён.

— Сабелька сера, а рубит бело, — тоном знатока сказал Ус. — И рубке там обучился?

— То в Анатолии, в янычарской школе.

— Знатно у тебя, дядя, по свету погуляно, — признал атаман и, крутанув знаменитые усы, гаркнул: — Как, молодцы, возьмём дядю в круг?

— Возьмём! — загомонили казаки. — Любо! Берём янычарина!

Один Георгий молчал, обкусывая губы, чтоб, не дай бог, не вырвалась на всеобщее поглядение слёзная обида.

* * *

Игнат Заворуй объявился на следующий день, пьяный и с жареным гусем под мышкой. Не иначе — промышлял по окрестным имениям. Жир с гусиного бока пятнал суконную свитку, но Игнат того не замечал.

— Здорово, манёк! — крикнул он, встретив Семёна. — И ты тут? Клёво! А я, вишь, на тырчке жорево слямзил… — Игнашка добыл из-за пазухи плоскую халявную бутыль с фряжским: — Сейчас мы с тобой по такому случаю аридмахи приобщимся…

— Что-то я не пойму, — сказал Семён, — по-каковски ты это гуторишь?

— Ага, проняло! — Игнашка был донельзя доволен. — Это, манёк, не простой язык, а тайный, чтобы чужое ухо не понимало. Отверница называется. Мы, казаки, завсегда так говорим, когда надо втайне. Я на отвернице что угодно сказать могу. Вот, скажем, мешается у тебя под ногами какой-нибудь дурачок, и ты ему говоришь: «Добрый человек, отойди, ступай в избу». Как это будет по-нашенски?

— Мне откуда знать? — порадовал знакомца Семён.

— То-то и оно! А я ему скажу: «Лох клёвый, канай отседова, дуй до хазы», — он и отпадёт.

— Он просто не поймёт тебя — и вся недолга, — усомнился Семён.

— А вот ещё… — Заворуй, казалось, не слыхал Семёна. — Разъясни, что я скажу: «Декан киндеров атас пахан гирый».