Угодьев возле Миян-Кале оказалось куда как меньше, чем по Кызыл-узеню; впрочем, бывшие пленники, освобождённые казаками в Ширване и знающие, как возделывать каменистую иранскую землю, сказали, что и здесь место пристойное: постараешься — урожай снимешь не чета российскому. Русским мужикам, впервые попавшим в чужую землю, такое показалось странным.

— И это они землёй называют? — горестно восклицал Тимошка Акимов — сменщик Семёна по вёсельной работе. — Ежели это земля, то как её орать? Тут же одно каменье! Ничо не вырастет.

— Пóтом польёшь — вырастет, — успокаивал Семён. — Хочешь, давай исполу делянку расчистим?

— Казаки шепчут, что мы здесь только перезимуем, а по весне домой двинем.

— Так до весны времени сколько угодно. Тут края тёплые, зимы почитай что и не бывает.

— А то давай! — вдруг загорелся Тимошка. — Чо сажать-то станем?

— А хоть редьку. Здешняя редька спорая, на Николу Вешнего вытаскаем.

Вдвоём Семён и Тимошка вручную вскопали клинышек земли, выкладывая на меже низенький дувал из собранных камней, а затем Семён засеял делянку маргеланом — зелёной редькой, что прежде всех овощей созревает на восточных огородах.

Другие казаки посмеивались над землекопами, но и присматривались к их работе. На насмешки Семён отвечал просто:

— Персы за нами тоже присматривают. Пусть видят, что мы надолго устраиваемся. Нам же спокойней будет.

С Семёном соглашались, но копать землю по осени никто больше не решился.

Между тем Будан-хан честно выполнял свои обещания. Шах-севены отошли от казацкого лагеря, а вскоре и вовсе отправились в Нишапур воевать эмира Бухарского. Русских наёмников власти покуда не тревожили, понимая, что на новом месте следует сначала устроиться, а уж потом нести службу. Воинский казначей привёз казакам жалованье за полгода вперёд. Следом подошёл обоз с хлебом. То есть не с хлебом, конечно, — какой хлеб в Персии? — а с полбой и китайским горохом — чечевицей. Несколько выбранных казаков побывали в Ряше и вернулись невредимыми. Семёнова делянка к марту месяцу зазеленела дружными всходами, и в лагере стали поговаривать, что, может, никуда и не стоит отсюда сниматься, мол, от добра добра не ищут, так почему бы и не послужить шахскому величеству?

А потом и сам Степан Тимофеич собрался в дальнюю дорогу.

Как-то в полдень по лагерю пробежал посыльный казачонок и просил быть к атаману всех, прежде живавших в Персии. Когда народ собрался, Разин вышел из своего шатра, обряженный в халат из нанковой дроги, с плоской пуштунской чалмой на голове и в стоптанных канибадамских сапогах. Внимательно оглядел лица пришедших на зов и произнёс раздумчиво: