Ушёл Муса, и приведёт ли случай вновь столкнуться — человеку знать не дано. А ведь совсем рядом был, только руку протяни. Он и сейчас рядом, может быть, вон с того холма острый глаз степняка сумеет разглядеть тяжело нагруженных наров и конную охрану… велика ли та охрана? — десятка полтора лучников; единым махом смять можно, да и не станут наёмные нукеры вступать в безнадёжную битву из-за одного человека, выдадут Мусу Ыспаганца… А вот молчать потом не станут, и осиротевшим погонщикам жаловаться не запретишь, а уж мавле Ибрагиму, ежели жив досель, и подавно рот не заткнёшь. Как ни крути — ушёл Муса. Вот если бы нагнали караван посреди своих земель — тогда иное дело. Поди разберись, зачем везир велел одному из купцов поворотить назад, а потом ищи, куда пропал задержанный вместе со своими людьми, да и был ли такой вообще.

Невесомая ладонь коснулась плеча, Семён повернул голову, не для того чтобы увидать, а просто — раз зовут, значит надо. Габитулла сидел рядом на корточках, непроницаемое лицо темней обычного.

— Нойон, скажи, кто он? — Жаркий шёпот полузабытого обращения обжёг слух. — Лучших джигитов пошлю, пластунов… Караван, считай, догнали, ночью возьмём; всех или одного, как прикажешь… сделаем тихо, никакой убыр не прознает… только скажи, кто тебе нужен. Надо — голову в мешке привезу, надо — живого притащу на аркане.

Семён молчал, раскачиваясь, словно ракьяты отбивал.

Габитулла тоже умолк, ожидая решения. А ведь прав мин-баши… не ушло время, сей день можно достать Мусу… опасно, конечно, но бог не выдаст — свинья не съест. Мысленному взору представился Муса: жёсткая петля аркана на шее, вытаращенные глаза полны ужасом, на мясистых губах пузырится кровавая от побоев слюна. Сколько раз это видение услаждало Семёнову душу, и вот теперь мечта грозит сбыться!

За многострадальную жизнь нажил Семён всего двух смертных врагов. Остальных, если и были такие, — господь простит. А вот Василий Герасимов и Муса Ыспаганец особняком стоят. От этих имён душа горючими слезами плачет. С Васаят-пашой Семён сполна рассчитался, уплатил ему и за прежние вины, и за будущие; посчитался за всё, чем Васька перед Семёном согрешил, но всего больше, что человека в себе не соблюл, поддался лести нового века. Жестоко покарал Семён Василья, хотя тот и без того судьбой обижен. Но вот ведь как жизнь повернулась: расправившись с Васькой, в ту же минуту ступил Семён на его дорожку. Кто сочтёт разницу между Васаят-пашой и ходжой Шамоном? И на горчичное зерно, что всех иных меньше, различия не наскрести. Значит, не мог Семён карать, выступил судиёй неправедным. А теперь сводит злой рок мстителя с Мусою, и больная совесть велит подумать: не ступил ли ты уже и на дорогу злого Ыспаганца? Куда приведёт эта тропка — гадать не надо, довольно оглянуться на себя самого, если отваги хватит.