Ох недобрую память оставил по себе ходжа Шамон! Побивал правых и виноватых, рубил наотмашь, рубил сплеча. Чего больше пролил — крови или слёз, — то у бога в сокровенной книге записано и в неведомый день прочтётся. Кого тогда судить будут — Мусу или его невольника?

Семён застонал, качнулся, отбив новый ракьят.

Всё неправда, не о том думаешь, ходжа, скрывая от себя самого свою же мысль! Какой тебе совести взыскалось, убивец? Не шевелил бы язык ради лжи… Не бога страшишься, а собственной мести. Поквитаешься сегодня с Мусою, чем завтра жить будешь? Доброго в душе не стало — береги злое. Пустодушие хуже смерти.

Молча поднялся ходжа Шамон, отступил на шаг, чтобы слуги могли прибрать коврик. Бесцветно сказал: «Не следует ускорять злое раньше доброго…» — с трудом, по-старчески, поднялся в седло и, не оглянувшись, направил коня в сторону благословенной Хивы.

* * *

Разумеется, бешеная скачка конной сотни от столицы до самых границ ханства не могла остаться незамеченной. Верные слуги разузнали, куда именно скакал воинственный ходжа, что спрашивал на заставах, разузнали и о чём шла речь с услужливым Карим-беком. После этого оставалось догадаться, зачем лиса в курятник ходила, и, как следует приукрасив, подать жгучее блюдо венценосному повелителю.

Однако вышло не совсем так, как мечталось Семёновым недоброжелателям, во главе которых стоял сам великий везир. Хану Ануке, конечно, было далеко до своего воинственного и учёного отца, но уж в придворных интригах он был искушён и отлично понимал, где правда, а где извет. Иной раз, случалось, верил хан и извету, если это было нужно ради иной цели, а порой и на правду закрывал глаза. Но тут в царственную душу закралось любопытство: за какой именно надобностью его везир гнался за пришлым купцом и с чего бы вдруг повернул назад? Неужто граница остановила? Да кто ж её, границу, в солончаках проводил? Пару акче туда, пару — сюда…

С утра Анука-хан вызвал к себе ходжу Шамона, якобы поговорить о государственных делах.

Принарядившись и умастив поседелую бороду индийскими благовониями, Семён отправился во дворец. Он догадывался, о чём пойдёт речь, и заранее был настроен мрачно. На всякий случай Габитулле были даны нужные указания, поскольку опала несомненно коснулась бы всей башкирской колонии. О себе в эту минуту как-то не думалось, а вот киргизцы, которых десять лет назад Семён ничтоже сумняшеся подставил под убийственный удар пехотного полка, почему-то стали дороги уставшему сердцу. С кем вместе беду бедовал, к тому и душой припал.

Хан принял своего везира в одной из внутренних комнат, той, где хранилась единственная книга, которую читал и перечитывал владыка Хивы. То было сочинение его отца, учёнейшего Абулгази, да не умрёт его имя в памяти людей! Семён давно приметил, что в затруднительные моменты жизни хан приходит сюда, чтобы почерпнуть от мудрости родителя. Здесь он собирает диван в те дни, когда нужно принимать важные решения, здесь беседует с ближайшими придворными, прежде чем изречь их судьбу — ещё более возвысить или низвергнуть.