Глядеть на это было до жути занятно.

А еще чувствовалось что-то такое, этакое, непонятное. И чем дальше ехали, тем сильнее чувствовалось. Будто кто под кожу муравьев пустил.

Поезд загудел и прибавил ходу.

А пустыня… Я всегда думала, что пески – они желтые. Как на картинках в той книге, которую мне Мамаша Мо совала, чтоб я прониклась и открыла душу истинной вере. Там, помнится, кто-то долго по пустыне ходил. Помню только, что очень эта мне пустыня понравилась.

Желтенькая. Чистенькая.

Так вот, ничего подобного. За окном простиралась сизо-черная гладь, на которой ветер рисовал узоры. Небо и то сделалось будто бы серым, блеклым.

Я поскребла стекло, убеждаясь, что оно толстое, надежное.

– Ты бывал в пустынях? – поинтересовалась у графчика, который таки обратил на пейзаж внимание и теперь сделался еще более мрачен.

– В таких – нет.

– А в каких бывал?

Матушка говорит, что человек вежливый и воспитанный сумеет увлечь другого приятной беседой.

– В нормальной. Служить как-то довелось. Там не то чтобы пустыня. В саму пустыню не заглядывали, но часть рядом стояла.

И опять замолчал.

Мне что, каждое слово из него вытягивать? Графчик, кажется, понял, чем я недовольна, и вздохнул:

– Если там был мертвый город, то эти земли я и не знаю, как назвать. Разве ты не чувствуешь?

– Что именно?

Чувствовала я много чего. Полный желудок. Усталость легкую. Желание поспать. Ну, и почесаться, хотя последнее сдерживала изо всех сил. Вона как смотрит. Еще решит, будто я заразная.

– Тут все весьма индивидуально. Я ощущаю на себе взгляд. Такой, оценивающий.

– А мурашки под кожей считаются?

– Несомненно.