Бобби и Линди старательно сидели молча, и весь их вклад в беседу ограничивался пассивным повышением температуры воздуха. Покойник тоже воздерживался от реплик. Пулар сидела в углу и при свете свечи писала что-то в расходной книге.

Ее крысиное зрение помогает нам сильно экономить на освещении.

Тинни не упустила возможности отвесить мне плюху, чтобы не расслаблялся.

– Вообще-то, я тоже знаю все, что рассказала, понаслышке, – призналась Аликс. – Папа меня на стройку ни разу не пускал.

– Не хочет, чтобы она путалась с теми ребятами, что заняты на строительстве, – предположила Тинни.

Я хихикнул:

– Это потому, что он сам примерно таким начинал. Так, ладно. Аликс… чего вы хотите? Помимо очередной попытки сделать так, чтобы Тинни на меня злилась?

– Папа хочет поговорить о том, что происходит.

Макс всегда был ко мне добр. Что, как не его продукт, помогло мне выжить и остаться более или менее в своем уме, несмотря на многочисленные испытания?

– Вы меня подбросите?

– Мы собирались не домой, а к Тинни. Репетировать.

У них что, уже и пьеса есть?

– Нет, мы на фабрику, – поправила ее Тинни. – Там места больше. И мешать меньше будут. А тебе полезно прогуляться.

– Вот спасибо за заботу о моем здоровье.

– Ты всегда много значил для меня.

– А если я на наледи поскользнусь?

Впрочем, она говорила дело. С начала зимы прошло уже довольно много времени, и бо́льшую часть его я избегал высовывать нос на улицу.

– Принесу тебе на могилу цветы, любимый.

Наконец-то подоспел Дин с напитками. Сделав два шага от двери, он застыл с разинутым ртом.

Он довольно стар. Кажется, ему где-то около семидесяти. Он худ, седых волос в его кустистой шевелюре за последний год заметно прибавилось, а в темных глазах могут мерцать озорные огоньки. Правда, такое случается редко. Гораздо чаще они неодобрительно хмурятся.