Он не думал о том, как брус будет распирать грудь его отца. Конечно, какая-то его часть должна была знать, потому что слова приводили в действие брусья, только если ты их имел в виду. Если ты только произносил слоги, они не имели никакого эффекта. И когда он мысленно видел иероглиф, видел бороздки, выгравированные в блестящем серебре, и произносил вслух слово и его перевод, он должен был думать о том, что это сделает.

Bào: взорваться, вырваться наружу тем, что уже невозможно сдержать.

Но только когда профессор Ловелл упал на пол, когда воздух наполнился пьянящим, солоноватым ароматом крови, Робин понял, что он сделал.

Он упал на колени.

— Сэр?

Профессор Ловелл не шевелился.

— Отец? — Он схватил профессора Ловелла за плечи. Горячая, мокрая кровь потекла по его пальцам. Она не останавливалась, она была повсюду, бесконечным фонтаном вырываясь из этой развалины груди.

— Diē?

Он не знал, что заставило его произнести это слово, слово, обозначающее отца. Возможно, он думал, что это ошеломит профессора Ловелла, что один только шок вернет его к жизни, что он сможет вернуть душу своего отца в его тело, назвав то, что они никогда не называли. Но профессор Ловелл был не жив, его не было, и как бы сильно Робин ни тряс его, кровь не переставала литься.

— Дие, — повторил он. И тут из его горла вырвался смех; истерический, беспомощный, потому что это было так смешно, так метко, что романизация имени отца содержала те же буквы, что и смерть в английском языке. И профессор Ловелл был так ясно, неопровержимо мертв. От этого нельзя было отступить. Больше нельзя было притворяться.

— Робин?

Кто-то стукнул в дверь. Ошеломленный, не думая, Робин встал и открыл дверь. Рами, Летти и Виктория ввалились внутрь, раздался шум голосов:

— О, Робин, ты...

— Что происходит...

— Мы слышали крики, мы подумали...

Затем они увидели тело и кровь. Летти издала приглушенный крик. Виктория поднесла руки ко рту. Рами несколько раз моргнул, затем очень тихо произнес:

— О.

Летти спросила, очень слабо:

— Он?..

— Да, — прошептал Робин.