Он очень тяжело дышал, когда закончил. Выражение лица профессора Ловелла не изменилось. Он долго смотрел на Робина, полузакрыв веки, постукивая пальцами по столу, словно это было пианино.

— Знаешь, что меня поражает? — Его голос стал очень мягким. — Каким неблагодарным может быть человек.

Опять эта линия аргументации. Робин мог бы пнуть что-нибудь. Всегда это, аргумент от рабства, как будто его лояльность была скована привилегиями, о которых он не просил и которые не хотел получать. Разве он был обязан Оксфорду жизнью только потому, что пил шампанское в его стенах? Должен ли он быть предан Вавилону, потому что когда-то поверил в его ложь?

— Это было не для меня, — сказал он. — Я не просил об этом. Это все для вас, потому что вы хотели китайского ученика, потому что вы хотели кого-то, кто свободно говорит...

— Значит, ты обижаешься на меня? — спросил профессор Ловелл. — За то, что я дал тебе жизнь? За то, что дал тебе возможности, о которых ты и мечтать не мог? — Он усмехнулся. — Да, Робин, я забрал тебя из твоего дома. От убожества, болезней и голода. Чего же ты хочешь? Извинений?

Робин подумал, что он хочет, чтобы профессор Ловелл признал, что он сделал. Что это противоестественно, все это устройство; что дети — это не запас, чтобы над ними ставили эксперименты, судили за их кровь, увозили с родины на службу короне и стране. Что Робин был больше, чем говорящий словарь, а его родина — больше, чем жирный золотой гусь. Но он знал, что профессор Ловелл никогда не признает этого. Правда между ними была похоронена не потому, что она была болезненной, а потому, что она была неудобной, и потому, что профессор Ловелл просто отказывался ее обсуждать.

Теперь было так очевидно, что он не был и никогда не мог быть человеком в глазах своего отца. Нет, личность требовала чистоты крови европейского человека, расового статуса, который сделал бы его равным профессору Ловеллу. Маленький Дик и Филиппа были личностями. Робин Свифт был активом, и активы должны быть бесконечно благодарны за то, что с ними вообще хорошо обращались.

Здесь не могло быть никакого решения. Но, по крайней мере, хоть в чем-то Робин будет правдив.

— Кем была для вас моя мать? — спросил он.

Это, по крайней мере, показалось профессору не слишком приятным, хотя бы на мгновение.

— Мы здесь не для того, чтобы обсуждать твою мать.

— Вы убили ее. И вы даже не потрудились похоронить ее.

— Не говори ерунды. Ее убила азиатская холера...

— Вы были в Макао в течение двух недель перед ее смертью. Миссис Пайпер рассказала мне. Вы знали, что чума распространяется, вы знали, что могли бы спасти ее...