Когда они открыли дверь,[17] мужчина вежливо отступил назад, подняв руки, чтобы показать, что у него нет оружия.

— Как вас зовут? — спросил Робин. — Я видел вас здесь раньше.

— Абель. — Голос мужчины был очень глубоким, твердым, как строительный камень. — Абель Гудфеллоу.

— Ты бросил в меня яйцо, — обвинила Виктория. — Это был ты, в прошлом феврале...

— Да, но это было всего лишь яйцо, — сказал Абель. — Ничего личного.

Робин жестом указал на баррикады. Ближайшая из них перекрывала почти всю ширину Хай-стрит, отсекая главный вход в башню.

— Это твоя работа?

Абель улыбнулся. Это был странный вид сквозь бороду; из-за нее он ненадолго стал похож на радостного мальчишку.

— Они вам нравятся?

— Я не уверена, что в этом есть смысл, — сказала Виктория.

— Армия уже в пути, разве вы не слышали?

— И я не понимаю, как это их остановит, — сказала Виктория. — Если только ты не хочешь сказать, что ты привел армию, чтобы укрепить эти стены.

— Это поможет отгородиться от войск лучше, чем ты думаешь, — сказал Абель. — Дело не только в стенах — хотя они выдержат, вот увидите. Дело в психологии. Баррикады создают впечатление, что идет настоящее сопротивление, в то время как армия сейчас думает, что они будут маршировать на башню без сопротивления. И это подбадривает наших протестующих — это создает безопасное убежище, место для отступления.

— И против чего вы здесь протестуете? — осторожно спросила Виктория.

— Серебряная промышленная революция, конечно же. — Абель протянул смятую, залитую водой брошюру. Одну из их. — Оказывается, мы на одной стороне.

Виктория наклонила голову. — Правда?

— Конечно, когда речь идет о промышленности. Мы пытались убедить вас в том же.

Робин и Виктория обменялись взглядами. Им обоим было довольно стыдно за свое презрение к забастовщикам в прошлом году. Они купились на утверждения профессора Ловелла, что забастовщики просто ленивы, жалки и недостойны элементарных экономических достоинств. Но насколько разными, на самом деле, были их причины?

— Дело никогда не было в серебре, — сказал Абель. — Теперь вы это понимаете, не так ли? Дело было в снижении зарплаты. Халатная работа. Женщин и детей держали целыми днями в жарких душных помещениях, опасность непроверенных машин, за которыми глаз не может уследить. Мы страдали. И мы только хотели, чтобы вы это увидели.