Жаль, нинья боится песен хитано, предпочитая серенады и романсы. Они могут сказать о любви, наверное, могут… О любви понятной и светлой, как утро, как сама Мариита. Теперь она счастлива, только хочет окрестить дочь и пойти с любимым к алтарю, но в Альконье нет ни храма, ни священников…
Запад скрыло пламя. Тени у обочин Скрещены клинками Путь мой дальний, вечер алый, Не увидит утра путник запоздалыйА ведь ему снилась Альконья все эти семнадцать лет, нечасто, но снилась, и всегда пыльная, выжженная, страшная. Брошенный дом был честен – он не манил, не обещал, не умолял, а пугал. Почему ему снились раскалённые холмы и безжалостное белое солнце? Не потому ли, что наяву он был счастлив, хоть и не думал об этом?
Ночь уже в дороге, Поднимают руки Тополя в тревоге Сон мой странный, конь усталый, Запевает песню ветер одичалыйХайме де Реваль должен был воевать, а Леон де Гуальдо – торчать в горах Альконьи, но Хенилья решил убить гонца, и всё изменилось. Неслучившаяся смерть разорвала цепь, так по крайней мере казалось. Леон-Диего умер в захолустной гостинице, просто прикончил его не безымянный конюх, а Мигелито. «Ты не можешь вернуться, – сказал вожак, – и ты не можешь остаться. Это не твоя смерть, отдай её хозяину. Отдай её командору. Когда сможешь…»
Землю злобно роет Чёрный бык с мычаньем Возле водопоя Путь мой дальний, вечер алый Не увидит утра путник запоздалый