Пытались тут такие, из Сургоса. Раз пять, не меньше – бывший командор присылал. Неделями по горам блуждали, ни с чем возвращались. Да не неделями, месяцами, а потом кто-то или ногу сломает, или голову разобьёт, а может, и вовсе утонет или сгинет, ровно и не бывало… Альконья, она такая, лучше с торной дороги не сворачивать, а всего умней вовсе туда не соваться!

Тропа заканчивалась, переходя в казавшийся надёжным мост, в свою очередь упиравшийся в распахнутые настежь ворота. Похоже, в Гуальдо никого не боялись. Нуэс мотнул головой и попытался перейти на рысь. Хайме оглянулся на туторца, тот угрюмо сдерживал порывавшуюся бежать к замку лошадку.

– Что такое? – нахмурился Хайме. – Ты едешь или нет?

– Нет, сеньор. Не было такого уговору, чтобы внутрь на ночь глядя соваться.

– Твоё дело, – если замок пуст, он как-нибудь переночует, а если Диего укрылся в родовом гнезде, лишний свидетель им ни к чему, – деньги ты получил, мы в расчёте.

– Оно так, – подтвердил проводник. – Только непростое это место, может, и не дурное, только мало ли… Голова у всех одна, а душа тем более. Поглядели да повернули, пока светло. Реку перейдём да заночуем у новых крестов, все безопасней…

– Моей душе ничего не грозит, – усмехнулся Хайме, – а ты поезжай. Я за себя как-нибудь отвечу.

– Как сеньору угодно. Моё дело сторона.

Туторец хлестанул явно недовольную таким оборотом кобылку и исчез за поворотом. Знал бы он, что седой сеньор со шрамом, которого он за два реала подрядился довести до Гуальдо, не кто иной, как глава Муэнского трибунала, удравший из Сургоса как раз в день Пречистой девы Муэнской! Означенный глава усмехнулся и поправил седельную сумку, в которой засел соизволивший скрыть своё присутствие Коломбо.

Хайме так и не понял, что накатило на фидусьяра и где его носило в ночь убийства Арбусто. Папский голубь вёл себя на удивление смирно, а в ответ на все расспросы нёс тоскливую чушь про падший мир и зло, в котором кто-то погряз. Хайме не вытерпел и отступился, а на подъезде к Муэне Коломбо забрался импарсиалу за пазуху. Вечером, с отвращением обозрев изгаженную рясу, святой отец признал, что мир таки погряз, и потребовал холщовую сумку, в которую Коломбо и забился. Голубь выбирался наружу только на церемониях, и то под угрозой вытряхивания. Когда первое удивление миновало, Хайме от всей души возблагодарил неведомое зло и замыслил бегство, благо слова Бенеро подтвердились. Припадки не вернулись, ни когда Хайме рискнул сесть на коня, ни когда, ссылаясь на спешку, преодолел весь путь от Доньидо до Сургоса верхом. Отвыкшее от седла тело побунтовало и подчинилось, и в жизнь импарсиала вернулись цокот подков и ветер в лицо. И ещё к нему вернулась радость, тем более неуместная, что ничего хорошего в Онсии не происходило.