Я согласен закрыть глаза на некоторые подробности твоего путешествия и не упоминать о прегрешениях твоей сестры,
но в дальнейшем ты будешь руководствоваться моими указаниями. К пятидесяти годам ты должен стать главой Священного Трибунала Онсии, а ещё лучше – генералом Святой Импарции. Когда же престол святого Павла опустеет, а его святейшество старше тебя на тридцать четыре года, твой долг занять его и искоренить…
Что-то чиркнуло у самого лица, заслоняя солнце. В левое плечо вцепились когти.
– Я отправляюсь с вами, – хрипловатый спокойный голос разбил речь Коломбо, словно блюдце.
Я отправляюсь с вами,
– Ты? – не понял Хайме. – Кто ты?
– Я вам нужен, дон Хайме, – голос был незнаком, голос, но не манера говорить, – без меня вы не удержите в повиновении вашу птицу, а она способна причинить много зла. И не только вам.
Я вам нужен, дон Хайме
без меня вы не удержите в повиновении вашу птицу, а она способна причинить много зла. И не только вам.
– Дон Луис?!
– Голубь в когтях коршуна, дон Хайме, всего лишь голубь в когтях коршуна, а ваш фидусьяр труслив. Он сделал то, что ему приказали, и сделает снова. Если рядом будут когти.
Голубь в когтях коршуна, дон Хайме, всего лишь голубь в когтях коршуна, а ваш фидусьяр труслив. Он сделал то, что ему приказали, и сделает снова. Если рядом будут когти.
Фидусьяр не покидает импарсиала, фидусьяр не боится, фидусьяр не может лгать… Так думали больше тысячи лет, с того мгновенья, когда первый папский голубь опустился на плечо наместника святого Павла. Но птицы не святее людей, просто у них была власть и не было врагов. А Коломбо не повезло. Совсем как Пленилунье с Камосой. Такая простая разгадка, даже грустно…
– Дон Луис, если это вы… Семнадцать лет назад вы уже были… таким?
– Нет, дон Хайме, не был. Таким я очнулся в небе, но в Гуальдо я человек. И ночью на берегу Лаго-де-лас-Онсас, и у холма нашей смерти…
Нет, дон Хайме, не был. Таким я очнулся в небе, но в Гуальдо я человек. И ночью на берегу Лаго-де-лас-Онсас, и у холма нашей смерти…
– Зло! – взвизгнуло в голове. – Страшное, извращённое зло… Простите меня, дон Хайме!
Зло!
Страшное, извращённое зло… Простите меня, дон Хайме!
Точно, Камоса, только крылатый. Коршун велел соврать «святому Мартину», и Коломбо соврал, хотя дон Луис вряд ли приплёл к делу суадитов. Скорее всего просто приказал обелить брата Хуана. Остальное – плод голубиных мозгов, к сожаленью, упавший на благодатную почву.