– Кроме смерти, – возразила мать и сняла пикового туза.

– Дьявол!

– Рудольф! – Мария-Августа медленно поднялась во весь рост. Что у неё с глазами? Только что были серыми, а теперь жёлтые, как у него самого.

Руди тоже встал, хоть и не слишком быстро. Страх не то чувство, которое нужно выказывать.

– Да, матушка, я – Рудольф Ротбарт. И я никогда не подниму руку на сына Людвига.

– Вы – хороший брат, – мать вновь выглядела спокойной, но глаза остались звериными, – но вы прежде всего Ротбарт.

– Я помню. – Если она осталась прежней, то он уж точно не изменился. И не изменится.

– Помнить не значит понимать. Миттельрайх жив Ротбартами, а Ротбарты – Миттельрайхом. Задумайтесь об этом.

– Мне некогда об этом думать, – дьявол, к чему она клонит?! – я так живу. Шестой год.

– Хвала Луне, я родила настоящего волка. Жаль, всего одного, – мать вновь опустилась в кресло, – садитесь и слушайте.

– Вы полагаете, ваши слова собьют меня с ног?

– Сейчас не время шутить!

Дьявол, он не может сидеть здесь с матерью, жива она или нет, не узнав, где Милика и Мики. Но если кто и знает об этом, то мать. Её нужно разговорить, но как?

– Я слушаю, матушка, но мне нужно вернуться в Витте до рассвета.

– Вы вернётесь, – она казалась довольной, – я не намерена задерживать вас дольше, чем требуется.

А уж как он не намерен задерживаться! Руди заложил ногу за ногу и откинулся назад, выказывая почтительное внимание, но не более того.

– Да будет вам известно, – императрица махнула рукой в сторону волчьего гобелена, – что Миттельрайх вручён Ротбартам богами. Истинными богами, а не размалёванными латинянскими куклами. Эта земля принадлежала и принадлежит им, слышите, им, и никому другому!

И эта женщина после смерти отца не выходила из церкви и перевела Михайлову монастырю целое состояние?! Непостижимо…

– Матушка, я всегда полагал вас доброй мундиалиткой.

– Я не знала истины, – признала Мария-Августа, – так же, как и вы. Истину помнит Небельринг. И открывает, когда сочтёт нужным. Ваше появление здесь и сейчас – это его воля.