Слышу сладостную мелодию её голоса, то, как она почти пропевает эти слова; вижу румянец на её щеках и понимаю, что она влюблена в Нандора. Мне хочется кричать, трясти её, сказать, какая она дура, эта жалкая северянка, если думает, что Нандор может ответить ей взаимностью. Но у меня слишком кружится голова, чтобы говорить.
Зажав рану правой ладонью, проталкиваюсь мимо неё. От давления на рану становится только хуже, поэтому я отрываю полоску ткани с платья Йозефы и перевязываю им руку скользкими дрожащими пальцами. Я должна убить Рику, но не могу себя заставить. Я такая же глупая, как она – потому что вообще поехала в столицу, потому что верила, что я достаточно сильна и умна, чтобы выжить здесь.
Целый сонм мыслей проносится у меня в голове, каждая – ужаснее предыдущей. Падаю на колени и нащупываю кинжал, прежде чем Рика снова до него дотянется. Сжимаю окровавленными пальцами рукоять как раз в тот миг, когда дверь распахивается, и сапоги Нандора мягко ступают по полу.
Глава двадцатая
Глава двадцатая
Я пытаюсь подняться на ноги, но Нандор нежно кладёт руку мне на плечо и сжимает рану с такой силой, что я задыхаюсь. Боль застилает зрение белым покрывалом.
– Оставайся так, – говорит он. – Мне нравится, как ты выглядишь на коленях.
Его ногти кажутся острыми, словно ножи. Делаю вдох и тянусь к нему, но прежде, чем я успеваю обхватить его запястье, он отступает. Не удержавшись, я падаю вперёд, успеваю опереться на руки. Пол скользкий от моей крови.
– Как ужасно героично, – цежу я, – послать служанку сделать за тебя твою грязную работу.
Нандор поднимается и направляется к Рике; девушка дрожит, прижавшись к стене. Он проводит окрашенным в алый пальцем по её щеке, и её лицо смягчается, как хала[8], которую только что достали из печи.
– У меня друзья повсюду, волчица, – говорит он, глядя на меня, беря Рику за подбородок. – Ты уж могла бы догадаться.
Друзья в казармах Охотников и в зале королевского совета. Помню острый взгляд графа Ремини, который стал лишь острее, когда он увидел меня в темноте. Помню, как Жигмонд дрожал под взглядом Нандора, а раввин замер, словно перепуганный олень, и все дети Йехули плакали. Гнев прорезается сквозь боль.
– Почему же ты так долго не мог убить меня? – сумела произнести я.
– Ты была бы мертва в первый же день своего пребывания в городе, если б сумела прочитать мою записку, – отвечает Нандор. – Я оставил это у тебя под дверью, но забыл, что волчицы тупы, словно дохлая рыба, и не могут даже написать собственное имя.
Издаю звук, похожий на смешок: моя собственная неграмотность спасла меня, или по меньшей мере продлила мне жизнь. Должно быть, Нандор пригласил меня куда-то – может, сделал вид, что записка от короля, а сам ждал в темноте с ножом, чтобы перерезать мне горло. А если он приходил ко мне в комнату в любой другой вечер, пока я спала, то нашёл бы покои пустыми, потому что последние пять ночей я провела дома у Жигмонда.