– Это тебе не поможет, – говорю я. Вся комната и его лицо мерцают бледными звёздами. – Даже если я умру, король никогда не провозгласит тебя наследником. Пока у него есть законный сын…

Замолкаю, задыхаясь в агонии. Нандор отходит от стены и приседает передо мной; глаза у него такие ясные и холодные, что я почти различаю в них лёд.

– Может, и так, – говорит он. – А может, и нет. В любом случае тебя уже не будет в живых, и ты этого не увидишь. И не доживёшь до того, как Улица Йехули будет разграблена и опустошена, а твоё селение обратится в пепел.

Я не сомневаюсь, что он хочет мне сказать: он направит холодный огонь своего гнева на Улицу Йехули и на Кехси, как только представится возможность. Пытаюсь вспомнить, сколько Охотников я видела в толпе, и сосчитать, сколько их ещё осталось на стороне короля, но мой разум похож на изношенную верёвку, которая вот-вот порвётся.

– Истинный наследник короля всё ещё жив, – возражаю я, хотя мой язык на вкус словно медь, а глаза слезятся. – И пока он жив, у тебя нет шансов когда-либо занять трон, если только ты не стремишься править по языческому праву.

Я надеюсь увидеть хотя бы след смущения на лице Нандора, но он лишь улыбается такой красивой белоснежной улыбкой, что на миг я верю в слова Сабин: будто он может заставить курицу строить ему глазки, пока он разделывает ту на ужин.

– Я знаю, ты пристально следила за моим братом, как и он за тобой, – говорит Нандор. – Меня не особенно интересовало почему, с тех пор, как он вернулся в Кирай Сек с синяком на горле по форме твоих губ.

Он знает. Конечно же, он знает! Страх слабо пробегает по моему позвоночнику.

– Как считаешь, что сделает мой братец, когда увидит твоё тело? – очень спокойно спрашивает Нандор, начиная развязывать самодельную повязку у меня на плече. – Как думаешь, на какие уступки он пойдёт для меня?

– Может, он поблагодарит тебя за это, – говорю я хрипло, почти беззвучно. – Тогда ему никогда не придётся каяться в своём грехе. Ты позаботился о его позоре за него.

– Я так не думаю, волчица, – возражает Нандор. – Я думаю, мой братец будет плакать.

А потом он вонзает пальцы в мою рану, глубоко продавливая плоть и сухожилия почти до кости. Горячая волна боли, от которой перехватывает дыхание, пронзает меня, ослепляет. Я кричу, но захлёбываюсь кровью во рту.

Гашпар был прав. Нандор замучает меня до смерти или до безумия, в зависимости от того, что наступит раньше, – лишь бы заставить его отступить. Даже после моей смерти я погублю Гашпара. Возможно, мой труп станет тем последним, что погубит его.