Нандор отводит руку. Его ладонь до самого запястья словно одета в алую перчатку, но, кроме этого, кожа белая, безупречная, чистая, как первый снег. Он проводит рукой по моему плечу вдоль ключицы и сжимает мою левую грудь в кулак.

– Ты промахнулась, – говорит он, и я не сразу понимаю, что говорит он с Рикой, а не со мной. – Я говорил, чтобы ты метила ей в сердце. Но думаю, она всё равно умрёт… на моей рубахе определённо достаточно крови.

Передняя часть его доломана окрашена в алый. У стены Рика заплакала, зажмурившись.

– Прости, – шепчет она, и я не знаю, обращается ли она к Нандору.

Четыре пальца моей правой руки скользят по каменному полу. Бледная шея Нандора над воротом – всего в нескольких дюймах от моего лица. Вижу трепещущие мышцы.

– Или, возможно, ты сдохнешь первым, – говорю я, скалясь.

Поднимаю руку и разрываю его доломан, рассекаю шёлк, словно у меня когти. Я прорываюсь прямо к его обнажённой груди, такой же бледной и блистательной, как он сам; синие вены бугрятся под его кожей, как вода подо льдом. Нити Эрдёга стягивают мне запястье. Чёрные отметины в форме моих пальцев расплываются по его коже; моё касание прожигает его до костей. Рана достаточно глубока, чтобы убить.

Рика кричит. Нандор падает навзничь, с его губ срывается тихий вздох. Кровь омывает его истерзанный доломан, проливается на пол, словно разбросанные цветочные лепестки или капли разлитого вина. Свет в его глазах начинает меркнуть, словно гаснет белая луна, и он поднимает руки. Кажется, сейчас он будет молить о пощаде, и я улыбаюсь в предвкушении, несмотря на головокружительную боль.

Вместо этого он соединяет ладони и шепчет тихую молитву.

Рана у него на груди затягивается, словно сшитая невидимой иглой с невидимой нитью. Если прежде его лицо посерело от потери крови, сейчас оно снова становится розовым, бледным, но живым. Его кожа безупречна, как замёрзшее озеро самым холодным зимним утром. Медленно Нандор поднимается на ноги.

– Разве я не говорил тебе, что я – святой? – хрипло спрашивает он, словно смерть ещё не отпустила его горло. – Хочешь снова попытаться убить меня?

Я рыскаю взглядом по его телу – по всему, что только могу разглядеть, – в поисках доказательства жертв, любых мелких несовершенств, которые помогут мне понять то, что я только что увидела. Но я ничего не нахожу – ни вырванного глаза, как у его брата, ни шрамов, как у Сабин, ни отрубленного пальца, как у меня. Он не тронут той ценой, которую обычно приходится заплатить за силу.

И видеть это – страшнее, чем видеть тысячу шрамов.