Гаваль Сентрай-Потон-Батлео

«Двадцать девятое письмо сыну, о Необратимости»

Раньян проснулся от мерзкого звука и чувства, что ему долбят по голове молоточком. Не слишком больно, зато без перерыва, будто льют на темя воду по каплям. Бретер со стоном открыл глаза, закрылся ладонью от света, колющего зрачки словно иголкой. Жить было страшно и очень, очень плохо, а стук все продолжался.

Мужчина приглушил второй стон, чувствуя себя выброшенным на берег морским зверем, здоровенной тушей, слишком большой и слабой вне родной стихии. Воспоминания о минувшем дне, вернее ночи возвращались, но урывками, складываясь в неполную мозаику. Лежавшая слева женщина что-то пробормотала во сне и, не приходя в себя, закинула на мужчину руку. Рука была красивая, холеная, с перстнями на каждом пальце, включая большой. Помимо украшений на девице больше ничего не имелось.

Раньян перевернулся на спину, надеясь, что в таком положении будет легче думать и вспоминать. Кажется, справа тоже кто-то лежал. Пахло благовониями, духами и вином, настоянным на розовых лепестках. Судя по тяжести в голове, хмель, происходящий из употребления благородного вина, ничем не отличался от обычной «яблоневки». Бретер покосился налево, затем направо, преодолевая тупую боль в глазных мышцах. Обнаружил, что лежит на широченной кровати в роскошно обставленной комнате с тканевыми обоями. Люстра-семисвечник, камин, отделанный мрамором … И по красивой блондинке с каждого бока.

В принципе, наблюдаемое должно было радовать и преисполнять гордости, но у Раньяна имелось стойкое ощущение, что все очень, очень плохо, и отнюдь не из-за сурового похмелья. Он закрыл больные глаза и попробовал сосредоточиться на выматывающем стуке, который долбил и долбил по вискам, пробивая до основания черепа. Птица… кажется, чертова птица за окном. Скачет по свинцовой крыше и склевывает что-то. В суп бы проклятую. Раньяну некстати вспомнилось полуголодное детство, силки, ловля голубей и типичная проблема – то ли варить несколько часов, размягчая жесткое, как подошва, мясо, то ли есть полусырое, экономя время и топливо. Воспоминание душевного спокойствия и умиротворения не прибавило.

Скрипя зубами, мужчина сел, обхватив голову. Огляделся более целенаправленно и чуть не застонал, обнаружив, что одежда сразу трех человек в беспорядке раскидана по комнате, перепутавшись в самых живописных комбинациях. А еще пустая бутылка… и вторая… и кувшин… господи!

Раньян не то, чтобы совсем воздерживался от вина, однако старался употреблять его строго в меру, памятуя, что великие бойцы погибали, как правило, очень глупо и случайно, например, будучи пьяными, в кабацкой драке. А бретер хотел бы прожить долго и умереть в собственной постели. Скромная мечта обычного человека… Теперь он припомнил все, мозаика сложилась, услужливо подкидывая очень яркие и красочные образы. Бретер снова сжал челюсти, запрещая себе думать и вспоминать, неуверенно склонил голову, высматривая штаны.