С удивлением я заметил, что почва на поляне стала боле влажной и мягкой. Каждый мой шаг оставлял выемку, которая мгновенно заполнялась черной дурнопахнушей жидкостью. Жидкость потихоньку закипала и начинала пузыриться.

Внезапно все движение вокруг остановилось, а затем в десяти метрах передо мной вспыхнула радужная точка. Тут же, словно отражение в зеркалах, похожие точки заполыхали по всей поляне. Мне с трудом удалось удержать внимание на первичном объекте.

Огонек пульсировал, как радужное сердце, и набухал, все сильнее освещая округу. Туман на границе поляны растворялся, обнажая за собой поле, пугающе-ровное и пустое, простирающееся до самого горизонта. Горизонт при этом исчез, словно планета неожиданно приняла форму плоского блина. Внезапно со звенящим криком, который пробился даже сквозь затычки в ушах, цветок взорвался, рассыпав по округе мириады радужных искорок. Распустился тлеющий бутон самого прекрасного цветка, какой мне только приходилось видеть!

После того как цветок полностью раскрылся, он воспылал пронзительным многослойным огнем оранжевого цвета, полностью разогнавшим кровавый туман с бескрайней равнины. Нота, звучавшая с момента появления цветка, сменила тональность. Пламя неистово полыхало, обжигая меня даже на таком расстоянии. Также неожиданно Цветок взорвался тысячами искр. Они разлетелись по округе, словно рой мошки. Некоторые при этом задели меня и словно прожгли насквозь. От боли я зашелся криком и упал на колени.

Пламень вспыхнул вновь, но сменил цвет на белый, стал монолитнее и плотнее. В голове звенели уже две протяжные ноты. Белый пламень казался ватным, затягивал взор, отсвечивал тяжестью в голове. Тут взорвался и он. Его искры-осколки были не менее многочисленны, но более тягучи. Разлетались они медленнее, оставляя за собой хвостики. Те немногие, что коснулись меня, словно затуманивали сознание белесым дымом.

Пламень окрасился розовым, стал лучистым и тягучим. Его лучики едва касались меня, и каждый раз при их приближении у меня выпрыгивало сердце из груди, то ли от радости, то ли от тревоги. В голове звучали уже три ноты, заполняя мой разум непонятной разноцветной мелодией, достаточно гармоничной, но при этом словно бы выдернутой из абсолютно чуждой мне культуры. Взрыв розового пламеня был почти невидим, но ранения от его осколков оказались самыми страшными, они пробивали меня на сквозь, оставляя во мне бреши, через которые сочилась пустота. Словно забирали часть моего естества, моей сущности, личности или души.

Сквозь толщу эмоционального накала я не сразу сообразил, что Цветок стал угасать.