Я прошествовала в немалом изумлении мимо засахаренной туши молодого бронтозавра, украшенной замороженными фруктами, с яблоком в пасти. Навстречу мне вывезли нечто бесформенное — говорят, это была статуя Тори-сана, сложенная целиком из сашими — и взамен вкатили трёхметровое изображение Элвиса в лас-вегасский период его жизни, сделанное из марципана. Я отщипнула блёстку от сияющего пиджака — она оказалась очень вкусной, но я так и не поняла, из чего она.

Я соорудила угощение, которое с лёгкостью могло претендовать на звание Сэндвича Века, и неважно, что в него входило. Бренда смотрела, как мой холуй-перцер тащит его, с таким выражением, будто её вот-вот стошнит, из чего я сделала вывод, что простым смертным — тем, кто не понимает глубокого философского смысла мясного ассорти — может показаться, будто я набрала, мягко говоря, несовместимых продуктов. Что ж, готова признать, не каждый способен оценить изысканную резкость вкуса маринованных свиных ножек в сочетании с розетками из сладкого теста, полными взбитых сливок. Сама Бренда не нуждалась в официанте-разносчике. Она тащилась следом с одной жалкой тарелочкой маслин и сладких пикулей. Я ускорила шаг, осознав: люди скоро поймут, что она со мной. Подозреваю, она даже не знала названий каждого десятого деликатеса, куда уж там ей любить или не любить их…

Помещение, которое перцеры называют Главной Студией, некогда было самым большим павильоном звукозаписи НЛФ. Его перестроили таким образом, что зал, открывшийся нашим глазам, обрёл форму клина, остриё которого направлено в сторону собственно сцены, расположенной у дальней стены. Клинышек получился немаленький. По обеим его сторонам уходили вверх, постепенно сближаясь, стены, составленные целиком из тысяч и тысяч стеклянных телеэкранов — старого образца, прямоугольных со скруглёнными углами. Этой форме перцеры придавали такое же значение, какое христиане кресту. Великий Телек символизировал вечную жизнь и, что ещё важнее, вечную Славу. Мне видится в этом своеобразная логика. Когда мы с Брендой вошли, на каждом экране, размером от тридцати сантиметров до десятка метров по диагонали, мелькали различные эпизоды из жизни, любви, концертов, фильмов, похорон, свадеб и, насколько мне известно, испражнений и обрезаний гигазвёзд. Картинок было слишком много, чтобы охватить взглядом их все. К тому же, по залу носились, будто волшебные пузыри, голограммы улыбающихся лиц Момби, Меган, Тори-сана и Элвиса.

Перцеры знали, для кого на самом деле разворачивается всё это зрелище: нас проводили практически вплотную к сцене, тогда как истинные верующие вынуждены были довольствоваться дешёвыми местами на задних рядах и телеэкранами. Где-то там, вдали от сцены, балконы громоздились друг на друга и терялись во тьме выше линии софитов — излюбленной подсветки перцеров.