Плутая между каменными утёсами, мы всё выше поднимались в горы и всё безнадёжнее отдалялись от спасительного островка света. Я испугалась, что не смогу найти обратную дорогу, и, обернувшись через некоторое время, увидела далеко внизу тусклые огоньки костров, подобно крошечным звёздочкам рассыпанные лишь по одной половине овального небосвода. С каждой секундой их становилось всё меньше. Жизнь постепенно покидала лагерь — люди ощущали приближение ночи и спешили укрыться в тряпичных убежищах, хотя незримый колокол ещё не пробил отбой. И только я упорно шла вглубь чёрных скал, следуя за Стражем и наплевав на теоретическую опасность.

Развернувшись обратно к Давиду, я обнаружила его замершим возле дальнего утёса. Он словно ожидал меня, ведь за эти несколько мгновений вполне мог бы скрыться из виду, затерявшись между огромными валунами. И никогда в жизни я не нашла бы его снова.

— Давид! — я бросилась вперёд, боясь упустить такую возможность.

Но Страж не шелохнулся. Он застыл, подобно статуе из серого мрамора, всё ещё находясь ко мне спиной. Я замедлила шаг и нерешительно остановилась в нескольких метрах от него, пытаясь восстановить дыхание и опасаясь подойти ближе.

И лихорадочно соображая, что делать дальше.

Я нашла Стража из своих снов. Я смогла его догнать. Я стояла на расстоянии вытянутой руки. Но о чём говорить и как себя вести — совершенно не представляла. Все слова разом вылетели из головы, оставив её абсолютно пустой. Ни одна мысль не задерживалась, ни одна фраза не складывалась, и только сердце стучало так громко, что, казалось, Давид тоже его слышал.

На секунду я сомкнула пересохшие губы и всё-таки решилась:

— Давид, я…

В этот момент, заглушив слова, которые я так долго и мучительно подбирала, раздался звон колокола, обозначивший приход ночи. Я вздрогнула и вскинула лицо в направлении звука. Теперь я могла сказать точно, что его источник находился на одном из скрюченных пиков, поскольку сейчас они едва заметно вибрировали, словно гигантский камертон. Сердце сжалось от обиды, что наша встреча могла закончиться столь нелепо. Хотя, с другой стороны, никто не заставлял меня возвращаться. Один раз я уже бродила ночью, и ничего со мной не случилось, а Эмили находилась слишком далеко, чтобы неожиданно поймать меня за руку и отвести в лагерь. И я надеялась, что Давид тоже не станет этого делать.

Вернувшись мыслями к Стражу, я обнаружила, что тот стоял вполоборота, устремив взгляд к призрачному горизонту.

Да, это был он — человек, который мне снился. Но выглядел он иначе. Во сне Давид казался юным, хотя на суровом лице отчётливо виднелась печать пережитых страшных событий. А в этом времени ему было лет пятьдесят. Кожа на щеках огрубела и чуть одрябла; морщины собрались возле век, носа и пересекали лоб глубокими складками; чёрные волосы, раньше достигавшие плеч, теперь покрывали голову равномерным ёжиком и серебрились на висках. И лишь глаза казались прежними — бездонными, чёрными и по-юношески блестевшими из-под нависших надбровных дуг. Их не смогли изменить даже тысячи лет, ведь глаза являлись зеркалом души, а душа Стража из жизни в жизнь и из века в век оставалась прежней. Той, которую я любила.