– Но судьба сыграла с нами в тот день злую шутку, – продолжил Донун после небольшой паузы. – Вышел туман, а для кападонцев это что снег зимой. Обычное дело. Они умеют в нем перемещаться, будто все видят. И ни с того ни с сего Драммонд Мун взял на себя смелость: он повел в бой несколько кланов. Видимо, ему удалось их как-то вразумить. В тот день они взяли много пленных, в том числе меня и моего сына.

Он снова замолчал, на этот раз почти на минуту. Все это время Элейн стояла не шевелясь, стараясь не переминаться с ноги на ногу, потому что боялась спугнуть. Она должна была узнать всю историю.

– Не буду скрывать, я молил о пощаде. Не для себя, для сына. Я успел пожить на этом свете, но он был юн. Увязался за мной в тот поход, а я, старый дурак, согласился. Хотел показать ему мощь нашей армии.

Донун потер колено. Этот жест выдавал его волнение, хотя голос оставался ровным, а лицо не выражало ничего, кроме разве что некоторой задумчивости, какая бывает, когда человек вспоминает дела далекого прошлого.

– Драммонд поклялся мне, что сохранит сыну жизнь. Той же ночью к клеткам, где нас содержали, проникли солдаты. Они зарезали моего мальчика у меня на глазах. Самого же связали и, – он указал на свое лицо, – как видишь. Пытались поделить на пятерых.

Элейн пыталась сглотнуть, но у нее не получалось – в горле пересохло. Она не могла вымолвить ни слова. Она знала о битве при Форте как о героическом сражении. Кападонцы гордились той победой.

– Скоты, – процедил Донун.

– Это были солдаты из его отряда? Из клана Мун? – хрипло спросила Элейн.

Тот нервно махнул рукой:

– Мне все равно. Клятву давал Драммонд. Это была его обязанность: защитить нас от своих – или чужих – кападонцев.

Элейн понимала, что Донун был прав. Но сознание отказывалось принимать открывшуюся истину.

– Не переживай, прачка. Я отомстил. Увы, Ковин, у которого тоже были счеты с Мунами, поторопился: он хотел, чтобы дети Драммонда испытали ту же муку, что и он, потерявший отца. Я бы, конечно, распорядился иначе. Нет боли большей, чем боль родителя, пережившего своего ребенка. Моя жена не перенесла утраты, зачахла за три месяца и померла от страданий. Я остался, чтобы отомстить.

Элейн не хотела понимать его. Не хотела сочувствовать. Не хотела верить услышанному.

– Теперь ты знаешь, прачка, как я получил свои шрамы, – заключил Донун, со стуком ставя стакан, который опустошил залпом. – И знаешь, за что я ненавижу кападонцев. Всех до одного.

Она медленно кивнула, потому что нельзя было никак не реагировать и оставаться неподвижной.