— Эй, она и твоя мама, — пробурчал Насиф.

— Тебя она всегда любила больше. И делала вид, будто меня не существует.

— А за что было тебя любить? — спросил Насиф. — Ты всегда лгал, ябедничал и лебезил. Судя по мундиру, даже сейчас ты продолжаешь делать то же самое.

— Следи за языком, — отрезал Ардаш. — В отличие от тебя я форму не позорю. Я воин и собираюсь следовать этому пути.

— Правда? — усмехнулся Насиф. — А что же ты тогда ещё не вытатуировал синюю полоску на губе? Я-то всегда понимал, что это не мой путь. И пусть люди смеются надо мной, но я в отличие от них знаю, что не синяя полоска делает меня воином. Я могу нарисовать её краской и стереть. Они же обречены быть теми, кем их нарекли. Без свободы выбора. Марионетки без ниток, что танцуют сами, лишь бы угодить своему господину.

— Пусть так, — согласился Ардаш. — Зато ты выглядишь как девка, наносящая макияж для светского выхода и примеряющая платье, которое выгодно подчёркивает её фигуру. Сегодня ты воин, а завтра нет? Не смеши меня. Даже сейчас ты увиливаешь от ответственности. Отец вызвал тебя, потому что ты старший сын, а не потому что ты того заслуживаешь.

Насиф расхохотался:

— И теперь ты скажешь, что традиции не глупы? Несмотря на все твои заслуги, он выбрал меня, потому что я первый, а ты второй. Хотя, знаешь, мне кажется, дело не в этом. Отец достаточно разбирается в людях, чтобы понять — отдавать управление кланом тебе в руки смерти подобно.

Ардаш внимательно посмотрел на него и сказал:

— Почему мы вообще об этом разговариваем? Сегодня ты станешь главой. Я всё равно буду тебе подчиняться. Зачем ты продолжаешь унижать меня? Неужели ты меня так ненавидишь?

Насиф лишь сумел выдавить грустную улыбку:

— Я не пытаюсь тебя унизить, братец. Просто не понимаю, как за столько времени, гоняясь за славой и почётом, ты не понял одного: если не умеешь любить, то и не любим будешь.

Ардаш лишь покачал головой и снова уставился в окно. Но Насиф и не ожидал, что тот его поймёт. Они друг друга никогда не понимали — и это было нормально. Во всяком случае, Насиф так считал. Ардаш же всю жизнь только и делал, что пытался понравиться брату, и искренне не понимал, почему его мерзкое поведение вызывает такое отторжение. Он был из той прослойки людей, которую в мировоззрении сааксцев называли «серыми»: теми, кто даже самые отвратительные свои деяния готовы были оправдать высшими целями. Они не были добрыми или злыми, но они меняли мир. Таких людей очень уважали — до тех пор, пока не знакомились с ними лично. Насифу казалось странным, как за годы интерпретаций учения пророка люди пришли к выводу, что быть человеком, меняющим мир, намного важнее, чем быть добрым. Пророк всегда учил в первую очередь милосердию, и всё же люди стали идеализировать беспощадность, обусловленную стремлением к идеалам. Он повидал достаточно воинов и офицеров, отправлявших солдат на верную смерть, оправдывая всё тем, что они погибали во имя процветания Союза. И всегда они говорили это с гордостью, будто кровь на руках делала их величественнее. Забавно было, что Ардаш не следовал чужому идеалу: он с рождения был таким. Маленьким хитроумным сорванцом, способным предать всех и вся, лишь бы урвать кусок побольше. Даже по службе он продвинулся намного дальше за меньшее время, чем Насиф.