Я не против того, чтобы меня отодвинули на второй план. Бабушка считала болтунов самыми забавными из всех существ: они так заняты составлением планов, что ничего не замечают, пока не угодят в ловушку обеими ногами. Ключ к знанию, силе, умению оставлять последнее слово за собой – в наблюдении. Пусть буря бушует у тебя внутри, но любой ценой сохраняй свободу движений, будь подобен ветру, пока не поймешь, где твоя цель. Жаль, что Жнец и Фичнер Барка усвоили этот урок лучше, чем последнее поколение золотых.

– Нет, лично не знал. Он был копейщиком дома Августусов, – отвечает Кассий. – Нобили не общаются с людьми вроде меня. – Он постукивает пальцем по своему лицу без шрама.

– Таково уж твое место в этом мире, – говорит Беллерофонт.

– Ты когда-нибудь видел, как он сражается? – интересуется Диомед.

– Один раз.

– Говорят, он убил земного Рыцаря Бури и победил Аполлония Валия-Рата в поединке. Рассказывали, что он настоящий мастер клинка, наследник Аркоса. Что даже Айя Гримус не выстояла бы против него теперь.

Моя темная сторона противится этому утверждению. Я чуть не нарушаю свое молчание.

– Всякое говорят, – отвечает Кассий.

– А ты как его оцениваешь?

Кассий пожимает плечами:

– Он переоценен.

Диомед хохочет.

– Диомед – Меч Ио. Мастер клинка, – с гордостью говорит Серафина. – Один из шести, оставшихся на окраине. Он тоже учился у Аркоса на Европе – стал сыном бури.

Я ощущаю укол зависти.

– Лорн учил меня ловить рыбу вместе с Александром и Друзиллой, – поправляет ее Диомед. – Его последний ученик злоупотребил своим даром. – (Преуменьшение тысячелетия.) – У него не было желания пестовать лучших воинов – лишь лучших людей.

– В этом он преуспел. – Серафина улыбается брату. – Однажды Диомед сам испытает Жнеца.

Беллерофонт наблюдает, как Диомед снова смиренно переносит внимание на младших брата и сестру. Зависть этого мужлана вызывает у меня усмешку, и я смотрю на Диомеда с возросшим уважением. Некоторое время мы едим в тишине. Я вожусь с рыбешкой в своей миске. Кассий со своей уже покончил. У него всегда был хороший аппетит. Я более опытен в искусстве самоограничения за обеденным столом.

Кажется, совсем недавно я, мальчишка с бугристыми коленками, обедал у бабушки, и вдруг она повернулась ко мне – помню ее длинную шею, нос, напоминающий клюв сапсана, – и любезно осведомилась, не собираюсь ли я ночевать в канаве вместо своей спальни: ведь, судя по тому, что я съел целых три тарталетки, мне явно хочется быть поросенком, а не человеком. Это было через два дня после смерти моих родителей. С тех пор я почти не ем сладкого.