– Почему? Потому, что мы живем здесь? Они стараются внушить тебе это дерьмо, чтобы ты думала, что это касается тебя лично. Это все надувательство, принцесса. Ты никогда не сражаешься за себя. Ты всегда сражаешься за них. За дом Луны, за Августусов, за Жнеца – какая, к черту, разница?

– Почему ты такой?

– Какой?

– Злой.

Я вздыхаю:

– Я не злой.

– А какой же?

– Сознательный. Нельзя позаботиться о ком-то другом. Это так не работает. Все, что ты можешь сделать, – позаботиться о себе. Никому другому это и в голову не придет.

– Я бы о тебе заботилась.

Я закатываю глаза:

– Ты думаешь, этим детям есть дело до тебя? Думаешь, они вырастут и тогда отнесутся к тебе с вниманием? Для них ты всего лишь оружие.

– А для тебя? – спрашивает Вольга. – Если бы я не была оружием, ты бы не держал меня при себе.

– Ну, я уж точно держу тебя при себе не для разговоров.

По взгляду Вольги я понимаю, что в конце концов зашел слишком далеко.

Что-то ломается. Что-то важное.

– Вольга…

Она отступает на шаг. Нерешительно тяну к ней руку, будто для поддержки. Но потом опускаю руку, и Вольга это видит. Она разворачивается и выходит. Дверь номера хлопает. Она ушла. И в глубине души, под холодной волной золадона я понимаю, что на этом наша совместная история окончена.

Снова один. И к лучшему.

Я покидаю номер отеля вскоре после ухода Вольги. К себе не возвращаюсь – опасаюсь, как бы разведка республики или Горго не нанесли визит. Вместо этого я вдруг оказываюсь на улице рядом с домом Киры и смотрю вверх, на стеклянное здание. Оно будто колышется в небе, как кусок веревки на конце воздуховода. Я хотел посмотреть, где жила Кира. Не знаю зачем. Возможно, для подведения итогов. Вероятно, увидев, как она жила, я смогу понять, почему она воткнула нож мне в спину. Но внутрь зайти не получится. В холле стоят сканеры сетчатки глаз, и в здании есть частная охрана.

Так что я стою на улице под дождем, глядя на здание и размышляя, из какого стеклянного окна выглядывала и никогда больше не выглянет Кира, и понимая, что я никогда на самом деле не знал ее. Ни ее, ни Дано. Потому что я держал их на расстоянии, ограничиваясь поверхностным общением, и они платили мне тем же.