– Неповинных? Все так и швыряются этим дерьмом. Их втянули в игру собственные родители. Не надо было отправлять их на государственные мероприятия. Не надо было выставлять их напоказ как образчики прогресса. Но они это сделали. Они превратили детей в мишени, не я. Как ты думаешь, сколько маленьких детей умерло во время битвы за Луну? Я видел целые кварталы, уничтоженные лучевым оружием дома Валий-Рат. Школы, превращенные в пыль термическими боеприпасами с клеймом республики. Мертвые дети – разменная монета войны. Не надо приходить ко мне и ныть из-за того, что мужчина и женщина, начавшие все это, не хотят платить из своего кармана, как платят все остальные.

Я никогда еще не видел, чтобы Холидей смотрела на меня с таким отвращением.

– Что с тобой случилось?

– Жизнь. То же самое дерьмо, что случается со всеми.

– Тригг плюнул бы тебе в лицо, если бы сейчас был здесь.

– Что ж, он умер в твое дежурство, не в мое.

Холидей смотрит на меня беспомощно, словно я дал ей пощечину.

Каждый раз, когда мы встречались на день рождения Тригга, эта правда невысказанной висела между нами, словно оружие гарантированного взаимного уничтожения. И теперь, озвучив ее, я ощущаю во рту вкус пепла. Вот так вот использовать Тригга как оружие – это полнейшее извращение памяти о нем, его значения для нас обоих. Но он повсюду следовал за сестрой. А она привела его на смерть из-за того, кто даже не помнит его имени. Холидей не может смотреть мне в глаза. Но Лирия качает головой:

– Это несправедливо, сам знаешь.

– Прибереги свое красноречие для других случаев, дорогая. Ты всего лишь маленькая девочка, воображающая себя героиней. Ты ничего не знаешь обо мне.

– Верно. Не знаю, – говорит Лирия. – Ты изрядно потрудился, чтобы до меня это дошло. Но я знаю, что моя мама умерла в шахтах от рака. Он сожрал ее легкие. Папа думал, это его вина, ведь он не сумел достать нужные лекарства. Я видела, как горе постепенно убивало его. И к тому моменту, как мы выбрались из шахт, он на самом деле был уже мертв. Он ненавидел все вокруг – небо, весь мир, – потому что мама этого видеть уже не могла. Думаешь, она хотела бы такой жизни для человека, которого любила?

– Откуда мне знать? Я никогда не был рабом.

– Когда нас вывели из шахт, нам обещали все, что только можно. А потом я потеряла семью. Почти всю. Ты можешь ныть про свои порезы и царапины, но тебе не понять эту боль. Надо ли было ожесточиться из-за того, что я видела, как моим родным причинили зло? Следует ли винить в этом все миры? Я винила себя. Я винила правительницу. И что мне это дало? – Лирия откашливается. Ее переполняют эмоции. – Ты спрашивал меня, верю ли я в Долину. Не знаю. Не знаю, существует ли она и смотрят ли на меня оттуда мои близкие. Но, по-моему, не важно, могут ли они видеть нас. Важно другое – что мы можем чувствовать их. Помнить их. И пытаться быть в жизни такими же хорошими, какими они нас видели.