Тот ухмыляется, обнажая гниющие десны.

– Он не скажет, – хмыкает Аполлоний.

– Это не значит, что он должен уйти легко, – бурчит Севро.

– Я согласен с полукровкой, – кивает Аполлоний.

Он хватает с одной из медицинских машин бутылку антибактериального спрея, которым медсестры, должно быть, обрабатывали оборудование. Потом берет одну из стоящих у кровати свечей.

– Нет!.. – Глаза Повелителя Праха расширяются от страха, речь его от яда сделалась невнятной.

– Аполлоний… – Я делаю шаг к нему, но Севро толкает меня обратно.

– Сожги этого урода! – презрительно ухмыляется он.

Аполлоний смотрит на меня:

– Жнец?

Скорбь моя бездонна.

Я убил Вульфгара. Разрушил свою семью. Потерял сына.

И все из-за этого гниющего работорговца.

– Жги.

– Нет! – Повелитель Праха пытается подняться с кровати. – Стойте!

– Прах к праху. – Аполлоний направляет бутылку на старика. – Пыль к пыли.

Он нажимает кнопку распыления. Антибактериальная жидкость с шипением покрывает Повелителя Праха химическим блеском. Потом Аполлоний швыряет свечу на кровать. Огонь встречается с парами спирта, и вспыхивает синее пламя.

Повелитель Праха кричит. Огонь бежит по сухой пленке кожи. Старик бьется в аду, словно извивающийся богомол. Его кожа сжимается, покрывается пузырями, вспухает и чернеет. Комнату наполняет едкий дым. Пластиковые трубки, присоединенные к внутренностям и рукам, натягиваются и тащат медицинские машины к кровати.

Аполлоний отстраняется от творящегося ужаса с радостным удовлетворением. Пламя пляшет в его глазах, отбрасывает безумно скачущие тени на высокие скулы. Я стою рядом с Севро и не чувствую ничего, кроме зияющего одиночества. Моя война, мой выбор отнял у меня семью и всех друзей.

Душевная боль терзает меня изнутри и жжет сильнее этого пламени. И когда Повелитель Праха испускает последний вздох, я отворачиваюсь от сцены убийства, такой же потерянный, как семнадцать лет назад, когда я шел по эшафоту, чувствуя петлю на шее. Я желал тогда лишь одного – быть отцом. И теперь потерял своего сына.