В моей жизни очень редко случалось, что я терял дар речи. Я прижал раненую конечность к груди, и моя роба тотчас пропиталась кровью. Пророк улыбнулся мне окрашенными моей кровью зубами и рассмеялся высоким воющим смехом, присущим его расе.
Мне вдруг стало стыдно. Это была шутка, жестокая шутка: пальцы за пальцы.
–
Гурана схватило меня за шкирку и порвало робу надвое.
–
«Узрите царя человеческого!»
Мне хотелось сказать, что это не так, что я не император. Что император и аэта – не тождественные понятия. Аэты должны быть воинами, а наш кесарь находился в тылу, приказывая другим окроплять руки кровью во имя его. Сириани, несомненно, понимал это, знал, что в глазах людей я просто рыцарь. Но я победил Аранату и Улурани. С помощью соратников одолел Иубалу и Бахудде. Я был аэтой, более того, единственным человеком, достойным этого титула. Для сьельсинов я был Князем князей человеческих.
Неудивительно, что Пророк хотел провести меня на триумфе. Моя показательная казнь во время аэтаванни на Актеруму положила бы конец всем внутренним распрям.
«Все, что я делаю, – говорил Сириани, – я делаю благодаря тебе».
Благодаря мне, благодаря моей смерти, он утвердится аэтой ба-аэтани, Князем князей и верховным правителем сьельсинов.
Сириани поднял бледную руку и подал знак. Я услышал свист плетки до того, как почувствовал удар, и спину обожгла резкая боль. Горячая кровь хлынула, когда лопнула кожа. Плеть ударила снова, и я, подавив крик, упал и обмяк. Стражники подняли меня. Я не собирался кричать. Гибсон ведь не кричал. Плеть ударила в третий раз. В четвертый. Кровь пропитывала мое рваное одеяние и стекала по бедрам. Я зажмурился.
«Что есть боль?» – спросил учитель ученика.
«Иллюзия», – ответил ученик.
Учитель отвесил ученику оплеуху.
Урбейн был убежден, что вершиной садистского искусства является фантомная боль, которую он насылал на жертв. Может, и так. Возможно, ощущения, разработанные им, были уникальны в своей хитроумной жестокости. Но ничто не сравнится с настоящей болью. Она формирует основы морали, ведь ни один человек, испытавший боль, не усомнится в том, что боль есть зло. Ни один человек, испытавший боль, не станет задумываться о ее природе.
Сколько раз опустилась плеть? Десять? Тридцать?
Когда все закончилось, стражники отпустили меня, и я рухнул к ногам Сириани на окровавленный пол.
– Та же участь ждет всех его соплеменников, – объявил Пророк и, заметив упавшую тень, я понял, что он указывает на меня.