На земле дрожал и стонал старик.

– Ливий… – снова повторил Гибсон, выплывая, словно кит, из океана сна. – Передай Ливию, что я был не прав.

– Кто такой Ливий? – еще раз спросил я; за девять лет, что мы прожили на острове, я спрашивал Гибсона об этом уже не один десяток раз.

«Брат-схоласт, – неизменно отвечал Гибсон. – Старый друг».

– Черт побери! – вдруг выругался Гибсон со злобой, какой я никогда за ним не замечал.

Удивившись, я выскочил из-за столика, у которого задремал, и подбежал к его постели.

– Куда он подевался? – спросил старик.

– Кто? – Сев рядом, я снова взял его за руку.

Гибсон, очевидно, не слышал меня.

– Он должен быть здесь! – Его речь по-прежнему была расплывчатой и неразборчивой, а невидящий взгляд скользил по моему лицу. Один зрачок был шире другого, напомнив мне о Валке, когда ее нейронное кружево прогрыз червь, подсаженный Урбейном. Мне пришлось зажмуриться. – Он меня сюда послал!

От былого схоластического спокойствия не осталось и следа. Инсульт – если это был инсульт – сломал многовековую выдержку Гибсона. Он стал как никогда далек от апатии. Свободная рука старика схватила меня с неожиданной твердостью.

– Алоис! – воскликнул он. – Где мой сын?

– Твой сын?

Я поднялся, вырвавшись из хватки Гибсона. Деревянный стул упал на пол, и я, споткнувшись, едва не рухнул на него.

– Ливий… это твой сын?

За все время нашего знакомства Гибсон ни разу не упоминал о своей семье. Он был палатином, а значит, должен был жениться и получить разрешение Высокой коллегии на то, чтобы обзавестись потомством. Почему он решил стать схоластом, отказаться от семьи и титулов?

Кем он был прежде?

– Алоис! – Серые глаза сфокусировались и посмотрели на меня, но не узнали. Он оглянулся, моргая. – Где это я?

– На Колхиде, Гибсон, – ответил я, едва сдерживая слезы.

Смириться с неминуемой смертью старого наставника было одно. Смириться с тем, что он меня забыл, – другое.