— Нет, конечно. — улыбнулся я. — Пока ты спала, нам презент прислали, видимо, в честь твоего возвращения из Царства Теней. Зацени платочек!

— Обалдеть! — подруга осторожно приняла плед, прижалась к нему щекой. — Это же гималайская лама, самая тёплая шерсть в мире! Кажется… О, а это что, коньяк? Какой-какой год??? Что ты смотришь на бутылку, открывай давай! И я жутко хочу есть!

Пока я отколупывал сургуч, ставший абсолютно каменным, Даша принялась нарезать батон, и обнаружила прилипший к нему сложенный лист. Развернула его и прочла: «Приславший вам подсказку сотрудник превысил свои полномочия. Однако, последствия этого были таковы, что вместо пожизненного эцыха с гвоздями, он представлен к премии (два плошка рис и кошко-жена. Шутка).»

— Надеюсь, кошко-жена приучена к лотку. Шутники, блин. Обхохочешься. — девушка с силой швырнула лист на стол, но прозвучали эти слова с большой теплотой. Впрочем, ненадолго. — Вася, ты икру положил, как будто украл! Клади нормально!

Коньяк был, как и полагается напитку полуторавековой выдержки, крайне специфическим. Резкий, терпкий, с умопомрачительным запахом, он просто падал в желудок и волной расходился по организму. Закусывать такое — кощунство. Хотя, что уж говорить, пить такой напиток так, как это делали мы — вообще за пределами добра и зла, хуже только с кока-колой. У Даши проснулся волчий аппетит — что и неудивительно, учитывая, какое количество клеток её организму пришлось регенерировать в считанные секунды. Подруга в одно жало смолотила половину запечённого гуся, так же нехило проредив строй деликатесов, практически свисавших с нашего небольшого, в общем-то, стола. Наконец, утолив немного голод, девушка завернулась в плед экзотической шерсти и окуклилась с бокалом коньяка на кровати, облокачиваясь на Бегемота.

— Вась, а спой что-нибудь… соответствующее. Ты же знаешь?

Я снял со стены гитару, долго крутил колки, подстраивая инструмент. Блин, опять Бегемоту страдать, он этих звуков не любит… Ну да ладно, потерпит, никуда не денется. Я тронул струны и негромко начал.

Тесная домовина, обколочена сукном,

Красным, но неискренним, лучше б цвет другой…

Отцвела смородина, и глаза как будто льдом,

Затянуло, и под ним крик остался твой…

Может, это только сон? Или врут мои глаза?

Несомненно, так и есть, но чей же слышу я крик?

Чей-то крик идёт на срыв, громко падает слеза,

Остается тихо встать, не хочу я это знать…

Пока ещё не старик.

А вчера я видел сон, обнажён сырой песок,

До сих пор перед глазами — смятая трава…