— Так, стоп! — замотал я головой. — Это же было в «Южном Парке»! Когда Кенни умер!

— Ах-ха-ха! — засмеялась подруга. — Ты сейчас описал примерно каждую вторую серию «Южного Парка», не считая каждой первой. А я пошутила. Ничего я не помню. Просто провалилась во тьму и пришла в себя уже в ручье… Налей мне тоже. Немного! И дай ещё воды, жутко сушит.

Потом Даша уснула. А я остался сидеть за столом, поцеживая водку мелкими порциями — несмотря на фантастически удачный исход, руки предательски дрожали. Захотелось есть, и я вспомнил про гуся, запекавшегося ещё с обеда. Направился к выходу, машинально уже проверяя пистолет на поясе, не обнаружил такового, вспомнил, что верный «Маузер» так и остался на месте схватки. Оставлять оружие, ставшее уже ЛИЧНЫМ, под открытым небом даже на одну ночь негоже, поэтому я, облачившись в бронекостюм и вооружившись «МП», наказал Бегемоту ни на шаг не отходить от Даши и ушёл в закат — в данном случае, даже не фигурально, потому что солнце уже как раз садилось за горизонт. Уже по дороге мне пришла в голову мысль, что, надень мы обновки сразу, Даше, возможно, не пришлось бы транзитом ездить в Верхнюю Тундру — я крепко сомневался, что этот материал тварь бы так легко пробила. Да, раз в кои-то веки нам подкинули снаряжение вовремя, а мы им не воспользовались!

«Маузер» не пострадал, и нашёл я его быстро, как и нож. Уже возвращаясь, я увидел у дома зелёный отблеск — ха, опять посылка! Достигнув лагеря, я обнаружил Чёрный Мешок, лежащий на пороге. В нём нашлись: большой, мягкий шерстяной плед с красивым орнаментом, выглядевший очень тёплым, а дальше я, честно говоря, немного прифигел от гостинцев: банка чёрной икры на полкило (никогда бы не подумал, что её фасуют такими порциями!), упаковка фуа-гра, палка какой-то копчёной колбасы с очень необычным, но вкусным запахом, пачка сливочного масла, два больших, мягких, ещё тёплых батона, и пластиковая коробочка черешни. Вишенкой на торте оказался ящик коньяку, и какого коньяку! Шесть пузатых бутылок тёмного стекла выглядели жутко старыми, этикетки были выцветшими, тронутыми влагой и, как мне показалось, насекомыми. Ящик выглядел не лучше — дерево потемнело от времени и рассохлось. Я постарался прочесть хоть что-нибудь на этикетке, но всё, что я понял — что коньяк французский. А ещё каждая бутылка была опечатана сургучной пробкой, и на ней стоял год: 1865.

— Ну ни хрена же себе! — присвистнул я.

— Не свисти, денег не будет. — пробормотала подруга и подняла голову. — Ну ни фига себе ты тут поляну накрыл! Специально ждал, когда я усну, да?