Бармен натянуто улыбнулся в ответ.

Сага безучастно наблюдала за пузырьками в коктейле. Поднимаясь со дна, они сталкивались друг с дружкой, налетали на дольки лайма, путались в шершавых мятных листьях, замедлялись, цепляясь за кубики льда, но всё равно упорно всплывали на поверхность, что бы там ни было. Сага поторапливала их коктейльной соломинкой. «Выход есть всегда». Пузырьки упрямо прокладывали себе путь наверх, на свободу, и, достигнув своей цели, лопались. Разрывались, как разорвалось сердце Саги, когда она достигла своей…

— Это для вас, — вновь появившийся рядом бармен выдернул Сагу из раздумий, поставив перед ней бокал красного вина, — от мужчины с того конца стойки. И вот это. — Он положил рядом с бокалом сложенную салфетку, по-видимому — записку.

Сага досадливо закатила глаза, не притронувшись ни к тому, ни к другому.

— Вы лишите меня щедрых чаевых, если не прочтёте записку, — вкрадчиво улыбнулся бармен.

— Мне она неинтересна.

— Но вам же несложно. — Бармен умоляюще выгнул брови и придвинул записку чуть ближе к Саге. — Хотя бы просто сделайте вид, что читаете.

Сага хмуро на него посмотрела. Ещё раз вздохнула. И развернула салфетку.

«Я хочу потратить до хрена бабла и приятно провести вечер, — сообщали ей неровно нацарапанные буквы. — Составишь мне компанию, кисуня?»

Сага скривилась, глянула на другой конец стойки. Оттуда ей вальяжно махнул короткопалой рукой, унизанной золотыми печатками, автор записки — невысокий синтоловый качок с бритым черепом, расписанным пафосной татуировкой «под золото». Сага скривилась ещё сильней и демонстративно отвернулась, скомкав записку и бросив её в бокал вина.

— Ну так чё, кисуня, поломалась, теперь пошалим? — раздалось у неё над ухом спустя пару минут, и синтоловый качок грузно влез на соседний стул.

— Иди к чёрту, — негромко ответила Сага, не оборачиваясь.

— Слышь, ты, сучка! Ты это, берега-то не теряй! Я ж могу и неласково попросить.

— Я тоже. — Сага с вызывающей холодной злостью глянула через плечо в сальные глазки качка: этого — холёного, одышистого, неповоротливого — она уделает даже такой пьяной, как сейчас.

— А уж как я могу попросить, ты и сам знаешь, — раздался за их спинами до боли знакомый голос, и Хидден рывком за шиворот сдёрнул качка со стула, встряхнул, не дав тому упасть. — Так что давай, гонококк, дебагни отсюда, пока тебя опять выносить не пришлось. Или зубы лишние успели отрасти? — ухмыльнулся он.

Качок секунду вглядывался в его лицо, что-то припоминая, а потом разразился грязным матом, выдернул свой воротник из пальцев Хиддена и, продолжая материться, скрылся в подсвеченном неоном густом сигаретном дыму.