Сейчас в голосе госпожи Эло сквозило презрение. Не меняя выражение лица, она разорвала пергамент на четыре части и выкинула за занавесь…

— В поместье! — скомандовала она слугам. — Надеюсь, ты уяснил урок…

Коста проводил взглядом храм и рыбок, и… кивнул.

—…и больше никогда…

Он кивнул ещё раз, привычно сжав зубы, чтобы не спорить, но перед глазами внезапно полыхнули алые круги. Сейчас, после храма, ему хотелось побыть в тишине.

—…недопустимо для рода Фу…

Ти-ши-ны. И уединения. Как же он устал за эти декады постоянно держать лицо — даже в купальнях, даже в спальне, даже перед слугами, которые никогда не оставляли его одного.

Мастер Эло продолжала недовольно бубнить дорогой.

Коста кивал и думал, как там рыжий и веснушчатый послушник.

— Ты меня слышишь?

Коста кивнул — он не слышал ни единого слова из увещеваний госпожи.

Коста кивал — Наставница ругалась.

Коста продолжал кивать, паланкин продолжал покачиваться. Он кивал — она бубнила, и требовала. Он снова кивал, и снова, и снова, пока не разболелась голова. Он терпел почти три декады — как же он устал, как устал.

Несколько раз занавесь приподнимал сопровождающий паланкин «бородатый нянька-хранитель», окидывал его встревоженным взглядом: «Господин? Госпожа?»

Ему он тоже молча кивал в ответ — «всё хорошо».

Они уже свернули на песчаную дорогу — мгновений двадцать и они в поместье, но госпожа не умолкала.

Коста знал, что Наставница против храма Великого, и вообще против любых решений, которые считает неправильными, и потому терпел, понимая.

Но то ли сегодня было слишком жарко — жарче, чем обычно, то ли он плохо выспался, то ли было слишком много людей и внимания в храме Нимы — он потратил много сил на душевный контроль, то ли госпожа распалялась особенно сильно… то ли он расстроился, что слуги храма непременно найдут обрывки пергамента и принесут жрецу…он не знал.

Но паланкин покачивался, дышать через кади становилось все сложнее и сложнее — он почти задыхался, а перед глазами снова начали вспыхивать алые круги…